ВВЕДЕНІЕ. 11 обратиться къ п о мощи православнаго иноземца, грека Максима, какъ позднѣе п о надобились для капитальнаго, предпринятаго тогда дѣла,— исправленія искаженныхъ невѣжествомъ книгъ,—силы малорусской кіевской школы. Для прикладного научнаго знанія всякаго рода пришлось еще съ ХV вѣка прибѣгать къ усиленному вызову ино- зеыцевъ, населившихъ въ Москвѣ цѣлую нѣмецкую слободу. Не то, чтобы въ высшемъ классѣ и въ самомъ народѣ не было влеченія къ книжному ученію, но государство и іерархія, присвоившія себѣ право думать за всѣхъ, не считали нужнымъ позаботиться о пра- вильной школѣ (до основанія славяно-греко-латинской академіи, ко- торая сама была исключительно схоластической); своихъ людей уче- ныхъ или образованныхъ (кромѣ вызываемыхъ малоруссовъ) не было,— были только книжные начетчики, самоучки, бывалые люди. Мысль до того отвыкла работать, что само религіозное ученіе сводилось па внѣшнее благочестіе, и народно-церковныя расколъ не умѣлъ иначе опредѣлить своихъ желаній, какъ защитой буквы. Московская форма, слагавшаяся въ XV—XVII столѣтіи, наконецъ возобладала въ разчичныхъ сторонахъ народной жизни; но видѣть въ ней законченное политическое выраженіе русской народности, полагать, чтобы даже въ тѣ вѣка и въ этой формѣ пародъ вполнѣ высказалъ свое самосознаніе,—есть историческая ошибка. Напротивъ, какъ мы замѣчали, это была временная, переходная форма народ- ной жизни, и столь грубая, что пришлось бы отчаяться во всякой способности русскаго народа къ историческому развитію, еслибы при- веденное мнѣніе оказывалось правдой. Московская форма, напротивъ, подавляла исконныя черты бытового русскаго склада, начала парод- наго самоуправленія, первая связала народную жизнь приказнымъ чиновпичёствомъ, крѣпостнымъ правомъ, отсутствіемъ всякой заботы о школѣ. Высшіе классы были вѣрпыми слугамн той формулы, ко- торая должна была выражать національную сущность (и на дѣлѣ вовсе ея н е обнимала), потому что этой службой охраняли свой соб- етвенный интерееъ и свое господство надъ порабощенными народ- ными массами; но люди независимые и просвѣщенные бѣжали изъ отечества, какъ кн. Курбскій. Народъ подчинялся и жилъ въ умствен- ной дремотѣ, мѣшая христіапскую религіозность съ воспоминаніями стараго языческаго преданія, создавалъ себѣ фантастическое пред- ставленіе о библейскомъ властителѣ, подкрѣпляя его реальнымъ. но весьма неточнымъ соображеніемъ, что этотъ властитель—едиштвен- ная гроза на его угнетателей, и рядомъ съ этимъ въ своей соб- ственной поэзіи идеализируя Стеньку Ризина, превращая древняго Илью Муромца въ казачьяго атамана. Эти два слоя были раздѣлены почти не меньше, чѣмъ позднѣе общество XVIII вѣка отдѣлялось
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4