36 ГЛАВА I. Ровинскаго и цѣлаго ряда молодыхъ славистовъ, какъ Зигель, Брандтъ, Флоринскій, М. Соколовъ и др. Не будемъ входить въ подробности тѣхъ изученій, которыя на- нравлены были на экономическое и промышленное состояніе народа. Въ прежнее время эти изученія всего чаіце иснолнялись офі|»иціально и бюрократическими пріемами; но за послѣднія десятилѣтія, именно съ первой явившейся возможности касаться крѣпостного вонроса, оні; стали предметомъ сильнаго общественнаго интереса и съ особенною любовью направились къ изученію собственно крестьянскаго быта, сказываясь и здѣсь стремленіемъ къ защитѣ народнаго интереса. Эта защита—факты которой (съ конца нятидесятыхъ годовъ) будутъ причисляться къ благороднѣйшимъ страницамъ русской литературы, когда общество придетъ къ дѣйствительиом у самосозианію, къ на- стоящему разумѣнію національной жизни—была параллелью тому теплому живому участію къ народной жизни, которое раныпе обна руживалось въ изученіяхъ народности, проникало лучшія работы въ этнографіи и, какъ далыпе у в идимъ, одушевляло также наиболѣе жизненныя произведенія новой поэзіи. Съ этихъ политико-экономи- ческихъ и общественныхъ изученій открывается тотъ основной мо- тивъ, на которомъ донынѣ сосредоточиваются изученія, тревоги и идеалы нашей литературы. Вопросъ слишкомъ труденъ. мпогосложенъ, притомъ слишкомъ былъ спутанъ и затемненъ реакціей послѣднихъ десятилѣтій, но онытъ, часто, къ сожалѣнію, слишкомъ тяжелыйі все больше выясняетъ дѣло и начинаетъ указывать пути, которыми вѣрнѣе можетъ быть достигнуто благо народное и общественное: ска- зываются недостатки крестьянской реформы, и между прочимъ тѣ, отъ которыхъ предостерегали задолго искреннѣйшіе изъ привержен- цевъ реформы; правдивое изслѣдованіе вопроса въ настоящую минуту ириходитъ уже нерѣдко къ положеніямъ, какія выставлялись у ж е за тридцать лѣтъ тому назадъ... Изъ числа новыхъ изученій упомянемъ, наконецъ, одно, можно сказать. впервые возникшее съ конца пятидесятыхъ годовъ, когда улуч- шившееся положеніе печати дало нѣкоторую возможность высказы- ваться общественному мнѣнію и научному изысканію. Это—изученіе раскота. До пятидесятыхъ годовъ, оно было, собственно говоря, не- доступно литературѣ. Въ печати мотъ находить мѣсто только взглядъ, господствовавшій въ администраціи свѣтской и церковной, а для нихъ расколъ былъ только предметъ неустаннаго гоненія. Здѣсь вполнѣ держалась точка зрѣнія XVII столѣтія: расколъ былъ лже- ученіе; церковь осуждала и проклинала его. Свѣтское правительство „изучало* его оффиціально, черезъ людей съ „особыми порученіями“, „совершенно секретно", изучало какъ изучаетъ обвинитель, стараясь
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4