92 ГЛЛВА III. наукѣ и смѣется надъ схоластической метафизикой нѣмецкихъ юри- стовъ, которые— „могутъ выдумывать столько юриспруденцій, сколько имъ угодно. Изъ всѣхъ писателей, которыхъ я имѣлъ случай читать, усматривается, что нынѣ вездѣ почти правоучительная философія не совсѣмъ къ дѣлу ведетъ. Юриспруденція же натуральная преподается или совсѣмъ старинная, обыкновенио нынѣ называемая казуистиче- скою, или другая, не лучше нрежней, сочиняется вновь, и вся почти выбранвая изъ римскихъ правъ". Указавъ образчикъ такой схола- стической казунстики, Десницкій продолжаетъ: „въ такомъ лабиринтѣ они ищутъ общаго всѣмъ натуральнымъ правамъ начала. Суть и другія ргіпсіріа }нгіз паіигае, которыя изысканы больше для мери- діапа нѣмецкаго, нежели къ дѣлу въ судахъ. Сей родъ ученыхъ тщеславнѣйшій въ своихъ изобрѣтеніяхъ“ '). Словомъ, въ результатѣ научныхъ вліяній западной школы ока- зывалось вовсе не „рабское подчиненіе“ , а такое же усвоеніе знанія, какое совершаетея всякимъ новичкомъ и въ собственной школѣ. По необходимости, первымъ пріемамъ учились на чужомъ языкѣ, но тотчасъ уже яв іяется забота создать научпое изложеніе на русскомъ языкѣ. На иервый разъ это изложеніе было угловато, нескладпо, но эго было неизбѣжнымъ слѣдствіемъ того, что старина ничѣмъ, или почти ничѣмъ, не облегчила трудности передачи неизвѣстныхъ ранѣе научныхъ понятій и терминовъ; съ теченіемъ времени эта несклад- ность сглаживается, по мѣрѣ того, какъ паучная техника становится дѣломъ болѣе знакомымъ, и языкъ науки все болѣе сливается съ живою рѣчью общества. Это образованіе научной терминологіи идетъ параллельно съ развитіемъ поваго литературнаго языка. которое ') По всей вѣроатвости Десницкій былъ тотъ неизвѣстный „апгломанъ“, кото- рый доставплъ въ Вольпое росс. Собраніе нри московскомъ университетѣ переводъ александрійскимн бѣлыми стихами монолога Гамлета: „Быть или не быть?“ напе- чатаиныА въ „Опытѣ Трудовъ“ Вольнаго Собраніл (1774 — 83). Переводчикъ жа.іо- вался въ письмѣ, что русскіе стихотворцы слишкомъ робки въ употребленіи мета- форъ, и указываетъ на образецъ въ Шекспирѣ п другнхъ англінскихъ поэтахъ. Са- мый переводъ занѣчателенъ для своего временн простотой и вѣрностью подлиннику. „Аигломанъ“ рѣзко и вѣрно осуждаеть фраицузскіе переводы, напр., переводы Воль- тера, и думаетъ, что „говорить на фравцузскомъ языкѣ такь, какъ ІПекспоръ гово- рилъ н а англійскомъ, почти невозможно, а н а русскомъ можно ему, по крайней мѣрѣ подражать, и когда не силу и не красу его, то духъ его сохранить“ . На письмо „Англомана“ отвѣчалъ профессоръ Барсовъ ссвлками на древнихъ риторовъ и слѣ- довавшаго имъ Ломоносова, которые остерегали противъ „безмѣрности“ метафоръ, и съ своей стороиы, по примѣру Ломоносова, совѣтуеть искать силы слога въ цер- ковномъ языкѣ; этотъ псточннгъ, многимъ неизвѣствый или презвраемын, однако много нзобнльнѣе „предъ новѣйшпмп, часто не весьма чистыми потоками*. См. Біограф. Словарь моск. профессоровъ, М. 1855, I, стр. 5«. 297 и слѣд.; Сухомлинова. Нсторія Росс. Академіи, т. V (Сборникъ Р. отд. Акад., т. ХХП), 1881, стр. 5—7.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4