ломоносовъ. т р е д ь я к о в с к і й . 171 у самой нашей природной, наидревнѣйшей оныхъ простыхъ людей поэзіи“ *). Эти примѣры достаточно указываютъ, при всей неясности положепія языка, при всѣхъ колебаніяхъ книжныхъ законодателей, что народный языкъ оказыналъ неодолимое вліяніе, и имепно въ силу новаго горизонта понятій, собиравшихся въ литературѣ. Ломоносовъ, хотя и не рѣшилъ теоретически вопроса объ отношеяіяхъ церков- наго и народнаго языка, посвящаетъ, однако, послѣднему болыпое вниманіе и находитъ въ немъ главный матеріалъ для будущаго раз- витія книжнаго языка. Едвали не первый онъ указываетъ на „діа лекты“ русскаго языка, которыхъ паходитъ три: московскій, сѣвер- ный или поморскій, и украинскій или малороссійскій. Видимо, онъ имѣетъ мысль объ ихъ историческомъ нравѣ, и въ своей грамматикѣ даетъ мѣсто мпогимъ провинціализмамъ. Его соперникъ, Сумароковъ, укоряетъ его даже, что въ своей грамматикѣ Ломоносовъ „москов- ское нарѣчіе въ холмогорское превратилъ“ и тѣмъ ввелъ въ нее много порчи языка; но въ дѣйствительности Ломоносовъ отдавалъ предпочтеніе московском у нарѣчію: „московское нарѣчіе не токмо для важности столичнаго города, но и для своей отмѣнной красоты прочимъ справедливо предпочитается“; въ другомъ мѣстѣ онъ замѣ- чаетъ, что „московскій діалектъ главный и при дворѣ и дворянствѣ унотребительный“. н а основаніи грамматики и другихъ трудовъ Ло- моносова, историкъ его филологической дѣятелыюсти эамѣчаетъ. что „заимствуя формы изъ другихъ нарѣчій, Ломоносовъ хотѣлъ только ноказать, что нарѣчіе московское не есть норма русскаго языка, что въ образовапіи его должны принять участіе и другіе мѣстные діа- лекты, подчиняясь въ спорныхъ воиросахъ авторитету, равно для всѣхъ обязательпомѵ, языка церковно-славянскаго“ 3). Падо прибавить только, что это было у Ломоносова едвали оиредѣленной мыслью, а скорѣе инстинктомъ и догадкой. Мы говорили выше, съ какимі крайнимъ недовѣріемъ принима- лись тогда всякія попытки критическаго отношенія къ старинѣ не только ближайшихъ, но и Рюрикова вѣка. Опасливость была дове- дена до послѣдняго нредѣла; она свидѣтельствовала прежде всего о непривычкѣ къ научной критикѣ, но вмѣстѣ указывала и другое. именно, что авторитетъ старины вовсе не былъ потрясенъ въ умахъ до той степени, какъ объ этомъ говорятъ. Напротивъ, затрогивать старину было не безопасно, и какъ съ одной стоіюны Тредьяковскій считаетъ нужными большія оговорки и извинепія, чтобы говорить о „подлыхъ“ пѣсняхъ и ихъ языкѣ въ виду важности церковно-сла- ’) Пудилпвичъ, тамъ же, стр. 91 и слѣд.; Исторія Акад. Наукъ, т. I I , стр. 49 и слѣд. ’ ) Иулиловичі, тамъ же, стр. 100.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4