Илья Поляков Однажды недописанная книга «Геликон Плюс» Санкт-Петербург 2015
УДК-83.3Л6Ц_„ ББК-84(2Рос=Рус)6— - П 54 ^ Поляков И. —Н"5Ф Однажды недописанная книга. Повесть, рассказы. — Санкт-Петербург, «Геликон Плюс», 2015. — 284 стр. 15ВЫ 978-5-00098-002-6 Я всегда считал (думаю так и сейчас), что действительность невыразима. У любой ситуации возможны разночтения —в жизни нет рамок. Из любой точки, любого момента действия ведёт множество дорог. А потому мне всегда казалось, что законченные литературные сюжеты с объяснимым и разжёванным концом попросту фальшивы. Впрочем, такая литература приятна своей утопичностью. Мы попросту завидуем — хоть у кого-то всё подписано и аккуратно стоит на полочках. Любая ситуация, если разобраться, готова разметаться векторами в любой миг своего существования в любом непредсказуемом направлении. А потому даже на поминках нет законченности и однозначности. Мы видим картинку, моментальный снимок с подвижными фигурами. Но что было до? Что будет после? Только картинка, слегка оживлённая шевелением статистов. Проживи мы всю жизнь с одним человеком бок о бок, и то что-то да пропустим, не углядим. А потому только картинка. Только кадр. Просто у каждого свой набор, своё кино, свой диафильм. Но меняются они с такой частотой, что нам чудится движение. На самом деле это обрывки чужих воспоминаний, которые мы нагло присвоили. Я попросту хотел показать читателю немного своих картинок. Если они понравятся —забирайте. Я всё равно не верю в их реальность. Автор УДК 83.3.161.1 ББК 84(2Рос=Рус)6 ТЗВИ 978-5-00098-002-6 © Поляков И., текст, 2015 ©»Геликон Плюс, макет, 2015
Однажды недописанная книга Лоскутная повесть
ДЕТИ ГОР Город набит крупным фаршем. В нем участки убогих хибар чередуются с пучками высоток. Две трети районов, усыпанных частным сектором, по генеральному плану, утверждённому еще в 1935 году, подлежат сносу. Но масштабный извод частного сектора прекратился за год или два до окончательного подписания этого самого плана и совпал с идеологическим разгромом конструктивизма. Пока изобретали новый стиль, о застройке забыли. Поэтому господствует печное отопление — закон не разрешает монтировать газовое как бесперспективное. Архитектура города вообще имеет лоскутную внешность. Избушки, красный кирпич теорий Корбюзье, кочки бетонных многоэтажек брежневских времён. По скоплению хрущёвок угадываются военные городки. В центре, впрочем, трофейными немцами богато насеяно послевоенного ампира и голубых ёлок.. Я снимаю половину удивлённого домика с косыми бровками, по самые губы прикопанного в землю. Моя половина дальняя. Ближнюю арендует семья, живущая продажей пирожков на вокзале. Через месяц ко мне присоединяется институтский товарищ. Мы тихо пытаемся закогтиться в городе. Очень трудно с работой. В двух шагах университет. Квадрат улиц Мальцева, Тимирязева, Ермака. С четвертой стороны поджимает больница. На пятачке между улиц густо начирикано переулков. Есть повод для гордости. Переулок, на котором стоит наш дом, единственный носит нейтральное имя академика Тимирязева, как и улица. У остальных прозвища довольно зловещие: Тесный, Тёмный, Короткий, Больничный, Могильный... Через пару домов огромный сарай морга. Вывесок и афиш, понятное дело, на нём нет. Просто высокий 5
брандмауэр красного дореволюционного кирпича. Две вентиляционные трубы от древности растут в разные стороны. Чтобы избежать катастрофы, их связали вместе перекинутым через конёк стальным тросом. Все гости находят наш адрес именно по этим трубам — иначе обнаружить неприметный переулок среди этой окрошки почти дачных скворечников крайне сложно. Комната одна, но нас устраивает. Печка жаркая, с плитой. Чтобы много не возиться, готовим один раз в день нечто среднее между первым и вторым. По нашей терминологии, «кристаллический суп». Со временем получается даже вкусно. Из спальных мест — кровать и раскладушка. Днём раскладушка прячется в угол за старый ломберный столик, на котором стоит дежурная электрическая плитка и ютятся кастрюльки. Невидимость второго спального места бодрит нашу соседку. Она месяц носит жертвенные пирожки каждый вечер. Принесёт, постоит, вздохнёт и уйдёт молча. Мы съедаем гостинцы и громко хвалим повариху. Перегородка в доме такая, что в той половине слышно всё. Повариха за стеной отзывается: «На здоровье!» Но интрига остаётся. Наконец соседка решается. Помявшись дольше обычного, проговаривает скороговоркой: «А правда, что вы вместе на одной кровати спите?» После сразу убегает красная, как Родина в Первомай, так и не дождавшись ответа. Мы переглядываемся и громко хохочем. За стеной фырканье: «Жеребцы! Чего ржёте! Дураки!» Так ушла эпоха пирожков. Сортир на улице в конце одичавшего огородика. Бегать туда дальше, чем в чулан за дровами. Но выбирать не приходится. Возле нужника стоит огромный сугроб. Мы в шутку прозвали эту гору снега «Аскольдовой могилой». Гости переняли. Очень быстро топоним стал общеупотребительным. 6
Весной, когда стал сходить снег, из сугроба вытаял здоровенный чёрный памятник. С белой эмалевой стёршейся мулей, без фотографии. Безымянный. Через забор, в соседнем дворе, держат большущего кавказца. Псина ужасно любит запрыгивать по поленнице на крышу сарая и контролировать обстановку. Иногда к собаке присоединяется грязная кудлатая коза. Они подолгу смотрят в какую-то точку мира, абсолютно неподвижные. Потом так же дружно уходят, точно сделали важное дело. Мне кажется, что прежде чем спуститься с сарая, они печально вздыхают. Дети гор. Ещё через пару месяцев, когда робкая мать-и-мачеха сменилась наглыми одуванчиками, коза перепрыгнула на нашу территорию и сожрала мою свежевыстиранную футболку, висевшую на верёвке под окнами. Вечером того же дня пришла хозяйка и попросила освободить дом. Она наконец-то нашла покупателей. ГОРИЗОНТЫ Мы с братом ковыляем по пашне нашего огорода. Сыровато, ну да ничего не поделаешь. Мы живём в своём доме. С русской печкой, красной половиной, куда нас не пускают, поросёнком в сарае и баней во дворе. Но всё интересное именно за огородом. Забор скрывает иной мир. За забором улица. Сейчас там большие бородатые мужики починяют дорогу. Навалены кучи булыжников. Бородатые мужики выбирают из них подходящие, бьют здоровенными молотками, скалывая лишнее. Потом укладывают пузатую мостовую. В конце по дороге проходят, трамбуя, торцом здоровенного бревна с ручками. Словом, всё захватывающе. Мы торопимся к забору. У каждого своя облюбованная щёлка в досках. Брат старше меня на три года 7
и существенно выше. Поэтому ссор из-за места у забора нет. За забором, дорогой, крапивой и дощатым сортиром заводская казарма. Чуть дальше кухня и рабочая столовая. На втором этаже кухни тоже казарма. Ещё дальше фабричная баня, но нам её не видно. Вказарме сегодня гулко — фабричные гуляют. Получка. Где-то так же загулял отец и увязавшийся с ним дед. Поэтому мать и бабка изрядно напряжены, ожидая возвращения мужиков. Они гуляют редко, но батя во хмелю бывает буйный. Так мы с братом счастливо предоставлены сами себе. Чуть погодя из двери казармы выкатывается клубок потных и парящих тел. Двое начинают драться, остальные обступили их редким кольцом, свистя и подзадоривая. Нам плохо видно, а потому обидно. Один из дерущихся совсем молодой, в драной красной рубахе, размазывает по рябой роже красноватую юшку. Он кричит сопернику тонким бабьим голосом разные обидные слова. Второй, в синей бабьей кофте, не отвечает, только изредка сплёвывает под ноги. Толпа вокруг кричит обоим. Им весело. Бойцы сходятся и расходятся, тузя друг дружку размашистыми тумаками. Точно траву косят. Слышно, как в казарме воет какая-то баба. Вэто время слышится цоканье подков. Грохота ободов нет — значит кто-то на литых. А это только начальство. Дерущиеся затихают, точно по команде, и, выжидая, поворачиваются в сторону шума. Из-за угла выплывает конторская коляска с Васькой- Плюхой на козлах. За ним, важно болтаясь, восседает брат управляющего. Толпа во дворе почтительно кланяется и провожает коляску взглядами. Двое-трое из них, у кого на головах по случайности оказались картузы, смущённо стискивают их и глупо комкают в горсти. 8
Лаковая чёрная коляска исчезает во дворе фабричной конторы. Мужики расходятся, успокоенные. Мы с братом долго учимся кланяться, подражая пьяным фабричным. Роль начальнической таратайки играет чурбан для колки дров. ОСЕЧКА У матери на бывшей работе бабёнки-намотчицы гадали кроссворд. По вертикали. Огнестрельный конфуз. Шесть букв. Третья «е». В результате я полтора часа вынужден наблюдать, как они пытаются вставить слово «пердёж». Вот в такие моменты и приходит гордость за страну. Сцуко. 9
МАТЬ ТЕРЕЗА И СЧАСТЬЕ У товарища интересная такая девушка-второкурсница. Иногда, ради развлечения, он её подпаивает. Причём в процессе главное — не мешать даме самовыражаться. Технология отработанная. А уж Лилёк не подкачает. Крайне самовыражливая девица. До бурноты... Мы сидим на кухне и пялимся в окно, как в телевизор, сквозь герань. У нас кофе и сигареты. У девушки сухенькое. Она не курит. Лилёк разошлась. Лилёк любит весь мир. «Когда я стану богатой, я обязательно сделаю что- нибудь классное. Понимаете? Я куплю каждому из вас по кожаной куртке! Нет! По две кожаных куртки!» Лилёк задыхается от собственного масштаба и начинает осторожно плакать. Кажется, она только что бездарно растратила молодость. Приятель, не обращая внимания на даму, затягивается, подпирает щёку рукой и мечтательно смотрит на куцый тополь: «Блин... Если разбогатею, закажу какой- нибудь уродский клип по телевизору... Мерзкий, попсовый... И пусть он целый год идёт каждый день в одно и то же время, посреди какого-нибудь модного сериала.. Да... Один и тот же... В одно и то же время... Каждый день... А внизу бегущая строка: «Дорогой Володенька поздравляет себя самого и желает себе всего самого наилучшего!» И чтобы он всю страну заебал!» ИСТОРИЯ жизни У древних иудеев слово «адамо» имело значение «глина», или «земля». Отсюда Адам. Человек из глины. «Земля еси и в землю отыдеши». Я почти писатель. Я почти творец. Его звали Говн... 10
поиск Если нужно, то водку купить можно и в общаге. Нужно только знать, у кого. Это даже надёжнее, чем у таксистов. Не надо шлепать до вокзала. Да и ментам по дороге не попадёшь. Цена та же. То есть полторы цены коммерческой. По талонам, понятное дело, не катит. Вывернули карманы, накидали, кто сколько смог, смотрят с надеждой. Пьяны и без того изрядно, но кураж требует ещё. Сигарет должно хватить. Он сегодня без пая, а потому за водкой идти ему однозначно. Взял деньги. Вышел. Идти в другое крыло. Это до конца коридора, на пятый этаж, опять через коридор, спуститься до третьего, и там в середине. Походка почти тверда, но взгляд уже дикий. Но тут этим никого не удивить. Главное — не пропустить дверь. Номер известен, а таблички нет. Приходится считать. Ага. Вот она. Стучим. Открыл быстро. Долговязый, с лицом киношного примака. Буржуйский сын. В комнате водку не держит. Ссыт, что раскулачат... Взяв деньги, куда-то убегает, на ходу подтягивая синие треники. Тапки без задников. Шаркает, как лыжник. Пока барыжонок метался, он закурил, присев в коридоре на корточки. Что-то сегодня тихо. А на душе тоскливо... А вот и гонец. Забрал у него зелёную бутылку с золотистой бескозыркой, сунул в карман брюк. Топорщится и торчит. Немного холодит ляжку. Но так всё равно удобнее, чем в руке. Обратно пошёл через вахту. Чуть дольше, но возвращаться той же дорогой, что и пришёл, он не любил. Поэтому лучше уж так. 11
Мельком глянул на вахтёршу. Вяжет очередные варежки и трещит со сменщицей. Задержался у ячеистой колоды с письмами. Глянул свою букву. Ничего. Опять ничего. Да, собственно, особо- то и некому. Но вдруг? Почему-то было очень жаль себя. Хотелось, чтобы его жалел весь мир... А мир на него даже не смотрел. Вернулся в комнату. Встретили, как триумфатора. Хлопали по плечу и шутили, наперебой предлагая закурить с пьяной учтивостью. Противно воняло жареной селёдкой — кто-то в консервной банке устроил пепельницу. Плеснули на окурки воды прямо из чайника, открыли пошире форточку. Звенела бутылка о край стаканов. Кто-то пытался на гитаре сыграть «Кузнечика». И почему всегда его? Почему не «Во саду ли, в огороде»? Внезапно окружающие рожи стали противны, и он выскользнул из комнаты. По дороге обрадовался, что не выложил сигареты. Почти полная пачка болталась в кармане рубашки и противно тёрлась о сосок. Перекладывать было лень. Жалость к себе переполняла. Хотелось выть. Но повода не было. Не было повода. Сунулся к знакомым с соседнего факультета. Старался выглядеть несчастным. Ему херовей всех. Это вводная. Дальше импровизация. Можно изобразить совсем пьяного и повалять какое- то время Ваньку, но его знали как облупленного. И в потерю им самоконтроля не поверит ни один — его знают как облупленного. Поэтому, войдя, он бухнул первое, что пришло в голову: «А у меня папа умер». Потом врет, что только что получил телеграмму... Страшная ложь, говорить которую не имел права. Он это прекрасно знает. Но поделать ничего уже не может. Отступать нельзя. 12
Он плачет. Ему стыдно. Оттого что врет. Оттого что жалеет себя. От стыда становится ещё несчастнее. Но это шанс на внимание и жалость. Его утешают. Тихо и тактично про подробности. Что-то врёт, сочиняя на ходу. Опять бутылка. Гладенько так. Кажется, он начал успокаиваться. А стыд не оставляет. Наоборот. Разъедает сильнее. Внимание к себе оказалось поспешным. Поэтому он сбегает и отсюда. Долго мотается по коридорам и переходам, стараясь не попадаться знакомым на глаза. Ночь. Он стоит в темноте на кухне и курит в форточку. За окном совсем чернила. Под занавес забивается в каморку у умывальника, где уборщицы хранят вёдра и швабры. Садится на корточки и скулит: «Сука ты, Светка! Какая же ты сука!» На поклон не выходит. Зрителей нет. ПГТ ВТОРОВО. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ С тех пор как перестали добывать торф, поселок хирел. Нулевые добили его окончательно. Кто-то увязался на железной дороге путейцами. Остальные или пьют, или уехали. Цивилизация представлена двумя магазинами и аптекой. Есть что-то вроде школы и детский сад. Поселковую котельную он не застал. Она умерла лет за семь до него. И теперь в малочисленных двухэтажках каждый грелся кто во что горазд. В основном угольными котлами. Оттого перед подъездами были чёрные пятна, а к стенам домов были пристроены корявые стояки труб. Детсадовская котельная продержалась дольше. Собственно, ради неё он сюда и приехал. 13
Был уже сентябрь, а два котла марки «Универсал», сработанные ещё до его рождения, стояли в руинах. Детский сад и ясли должны были закрыть. Словом, он пожалел детей. И теперь, упустив несколько столичных заказов, мотался в этот нищий болотный поселок каждое утро на электричке. Приходил в кирпичную котельную с земляным полом и пытался из старого расчищенного шамотного кирпича сляпать какое-то подобие действующего котла. Посетителей было мало. В основном заходил молоденький горбатый инвалид Миша, исполнявший послух кочегара в этой котельной до разрухи, да заведующая садиком, участливо вздыхающая при виде кирпичного развала. Ночевать было негде, а потому заканчивал работу достаточно рано. Обратно две электрички. В пять и семь вечера. Предпочитал первую — иначе не успевал отдохнуть и выспаться. Местная железнодорожная станция была сработана одновременно с чугункой и представляла каркасный викторианский домик с разлапистой крышей и коричневыми стенами. Внутри всё это дело обогревалось угольными печами в жестяных футлярах, пованивавшими горелой масляной краской. Достаточно просторный зал, вечно закрытая кормушка кассы да арбалетные кресла по периметру. Четыре громоздких окна. В два из них можно разглядеть высоченную водонапорную башню с обваливающимся скворечником бака. Вокзал был вечно пустой. Зачастую он был единственным пассажиром, садившимся на электричку. Просто то была пятичасовая. Но он тогда этих тонкостей местного этикета не знал. Помог случай. Машина с мертелем пришла поздновато, так что на пятичасовую он опоздал. Не то что бы сильно на много, но в случае с поездами достаточно и малости. 14
Работы на сегодня больше не было, а потому решил дожидаться на вокзале — там теплее. Детсадовские сторожа, привыкшие, что он уходит без четверти пять из котельной, гремели ключами и стояли над душой. Отмываться от сажи поэтому было неуютно. Тем не менее мылся тщательно и не спеша. Злорадствовал. В зале ожидания вокзала было тепло и пахло сернистым угольным дымом. Устроился в дальнем углу, достал из рюкзака книгу. Теперь можно продержаться долго. Минут через десять выяснился неприятный момент. Зал ожидания после семнадцати служил клубом по интересам местному деклассированному бомонду. Первыми подтягивались дамы. Ещё не протрезвевшие Золушки входили сколько можно степенно и рассаживались по периметру, стараясь распределяться равномерно. Синяки и потёртости сверкали, как бриллианты. Одна красавица блистала изумрудом на половину щеки, кое- как припудренным зелёнкой. Она громко чавкала резиновыми сапогами на босу ногу и хрипловато материлась, слегка пришлёпывая разбитыми губами. Зал ожидания превращался в бальный. Наиболее продвинутые барышни имели по два-три глянцевых журнала семидесятых годов. Наибольшим уважением пользовалась «Работница». Номер с сохранившимся модным разворотом несколько раз переходил из рук в руки. Дав дамам полчаса на томление, стали подгребать кавалеры. Прославленные мужи смуглостью кожи и суровой небритостью напоминали воинов, вернувшихся из заморских колоний империи. Пахло дерьмом, «Беломором» и потом. Иногда всё забивала низкая нота перегара. Бал открылся. Без полонеза. Из угощения подавались семечки. Светская беседа текла ровно и степенно. Обсуждались молодецкие утехи, женские слабости, новости культуры и 15
крупные фигуры политического небосклона в лице участкового и мэра. Постепенно беседа ушла в гастрономическое русло, затронув все сорта аптечного стекломоя и других аперитивов. Общественное мнение было на редкость единодушным: вкусно! Вскоре нарисовались два нарочных, прибыв с последним фельдъегереми свежими новостями из аптеки. При виде коробки с деликатесами гостиная заметно оживилась. Коктейль прошел без тостов. Пьянели на удивление скоро. То один, то другой участник раута, пресытившись официальным протоколом, стали озираться в поисках поприща для подвига. Взгляд рыцарей всё чаще останавливался на одинокой фигуре в углу. То был явный враг — ибо читал книгу. Сам же читающий давно понял, куда катится мир. Собственно, страшно ему не было. Скорее лень. Прорваться к двери и попутно вынести человек пять местных идальго для него не представляло труда. Опасным мог быть только нож, но местные сеньоры вряд ли относились к числу искусных фехтовальщиков. Да и скорость их была чуть выше, чем у ленивцев. Просто досадные хлопоты. Выручила, как ни странно, борода. Он никогда не брился до сдачи объекта — своеобразное суеверие. Сеньора с мушкой на половину рожи вдруг ахнула и бросилась успокаивать участников. Перебирая жёлтым языком по ямкам на месте зубов и почёсывая декольте, она принялась громким шёпотом увещевать: «Это же новый батюшка из нашей церкви! Б*я буду! Как есть новый батюшка! И книжка толстая!» Настала благочестивая тишина. Участники действа, смущённые и скромные, отодвинулись в дальний угол зала. Православие победило. Они уверовали и воцерквились. 16
До подачи омнибуса больше никто не беспокоил. Хотя теперь он стал бояться, что паства потянется за благословением, а кто знает, что при этом положено бормотать? Поэтому, сунув томик Генри Миллера обратно в рюкзак, вышел на улицу и пошёл вдоль перрона. Ужасно хотелось курить, но он стеснялся делать это при пастве. Паша — настоятель небольшой церкви в пригороде вот уже лет пять. У него плохое зрение, добрая тихая жена и четверо детей. Все время Паша честно исполняет обязанности под именем отца Гурия. Крестит детей, отпевает покойников, брезгливо даёт целовать руку фанатичным бабушкам. В целом он добрый христианин и хороший отец. Жизнь его можно даже было бы назвать и праведной, если бы не одно «но»... По пятницам, ближе к вечеру, Паша борется с искушением. Бывало, что и побеждает. И тогда враг рода человечьего трусливо убежит, поджав свой мерзкий хвост, а добрая попадья, вздохнув облегчённо, стряпает праздничный ужин. Но чаще всё же Пашу сминает и крутит проклятущая вражина. Потому надевает Паша джинсы и другую партикулярную одёжу и идет в кабак. Клуб он всегда выбирает тот, где толкутся неформалы. Город не сильно большой, а потому такой один на весь город. Там, не отходя далеко от стойки, батюшка быстро накидывается до поросячьего визга и танцует шаманские танцы под «Шоколадного Иисуса» или «Венеру в мехах». Вообще, Паша любит нойзовую музыку. После двух-трёх туров смеси мазурки и джиги пьяный в дымину попик начинает борзеть и задираться. Учитывая ярко выраженное субтильное телосложение Паши, все битПРИЗНАНИЕ 17
вы заканчиваются одинаково. Пашу бьют как коллективы, так и отдельные лица. Битвы коротки, как первые грозы. Слегка полежав для восстановления сил и ревизии ущерба, Паша обыкновенно ползает по полу, разыскивая слетевшие очки. Из-за толщины линз очки всегда остаются целы, но определение их местонахождения зачастую требует щедрых усилий. Такое повторяется каждую драку, но Паша упорно отказывается их снимать —без окуляров он тупее крота. Пару раз пытался закрепить их на голове заранее припасённой бельевой резинкой, но каждый раз резинка соскакивает с дужек и уносится куда-то под стойку. После двух-трёх бесплодных попыток эксперименты с доработкой очков прекратились. Очень часто из-за шума Пашу забирает наряд и увозит в областное ОВД, находящееся в паре кварталов от клуба. Паша не сопротивляется и по дороге громко распевает «Замучен тяжёлой неволей». Один раз умудрился исполнить «Коль славен». Лейтенантик в милицейском обезьяннике так привык к опостылевшей своей работе, что заносит данные дебоширов, не глядя на задержанных, огородившись ладонью, подпирающей лоб, как козырьком. Пункты анкеты произносятся одинаково монотонно, чтобы скрыть многолетнее раздражение. «Имя? Фамилия? Отчество? Возраст? Место работы? Должность?» — потом небольшая пауза и цикл повторяется снова и снова. «Имя? Фамилия? Отчество? Возраст?» Очередь Паши. Тот горд, как партизан на киношном допросе: — Следующий! Имя? — Павел! — Фамилия? — Борщёв! Размеренное и привычное течение процедуры нарушается. Лейтенант швыряет ручку, закатывает глаза к потолку, вскидывает ладони и страдальчески вопит: 18
— О й ! Паша! Как же ты замучил! Милиционер на пульте испуганно вздрагивает. Спустя четверть часа Паша Борщев, больше известный под именем отца Гурия, валкой шкиперской походкой покидает гостеприимные жёлтые стены областного ОВД. Он живет всего в квартале. Потому идёт пешком. Дойдя до дома, крестится и коротенько тыкает в кнопку звонка. На следующий день во время службы Паша сторонится светлых мест, держится в тени, поет акафисты фальшивым надтреснутым голосом и малодушно мечтает о переходе в иудаизм. ОТЕЦ ЯКОВ По образованию отец Яков театральный художник- бутафор. Но в театре никогда не работал. Первое время просто рисовал и сдавал в салоны. Как- то даже выиграл грант и бесплатную мастерскую от города на пару лет. Потом стал священником. В религию ушел не так сразу... В его роду по мужской линии сплошное духовенство. Деды, прадеды. Причем с обеих сторон. Отец Яков очень тихий и застенчивый человек. Даже робкий. Женщин боится панически. Музыканты и художники его знают. Весь местный самиздат — его рук дело. В неформальной среде отец Яков в доску свой. Летом с друзьями ходит на Волгу пить мартини и играть в ножички. Подобрав длинные полы, смешно чертит «землю» на песке. Восхищается всему довольно искренне, однообразно, но сильно смешно. Человек в рясе и камилавке хлопает в ладоши и высоким голосом кричит: «Ой, какие буддистские козочки! Ой, какие буддистские цветочки!» 19
Даже склещенные собачки — и те чудные, умильные и буддистские. Когда напьётся, любит рассуждать о мировых религиях. Начинает всегда с протестантов. Долго рассказывает о достоинствах и отличиях от Римской церкви. Подводит итог: «Но, по большому счёту, это херня. А вот буддизм...» Далее следует тщательный разбор постулатов Дхармы и краткий обзор пары-тройки различных школ. Каждый раз новые. Вывод тот же: херня. Если есть время и слушатели, критическому анализу подлежат все крупнейшие конфессии. Иудаизм и Православие, Ислам и Вуду, Синто и Раста, Конфуцианство и Зороастризм. Куда только дотянется. Может обсудить эффективность пермяцкого или чукотского камлания. Концовка обязательно одна и та же: «Да всё такая херня!» После такого вывода всегда затихает. И глядит на слушателей темными кроткими глазами, точно опасается щелчка. Первое время после училища рисовал много и счастливо. Его «Уставший клоун» был просто чудесен. По принятию сана как отрезало. Много малевал фресок и икон, на которых Иисусы имели признаки автопортрета. Но в целом картины стали скучными и однообразными. Нимбы, солнышко, кресты. Гладенько, но уж очень слащаво. Первый приход был не в городе, а деревне. Регулярно мотался на пригородном поезде. Жаловался, что часто приходится стирать рясу. Ортодоксальные старушки при целовании мусолили рукав, точно сморкались. Потом получил место в центральном храме. Жил рядом. В старинной двухкомнатной квартирке. Вместе с мамой. Небольшая прихожая, потом крохотная ванная сдровяным титаном. Дальше его комнатёнка. Зелёные стены. Старая мебель. Окно точно бойница. Сама комната узкая, как пенал. В углу у окна тощая девичья койка. Напротив стол с медным подсвечником братьев Фроловых. Дальше старая этажерка, шкаф и входная дверь. Ну и этюдник. 20
Друзей много. Одного даже вводит в круг духовенства и делает своим помощником в церкви. Постепенно помощник продвигается по карьерной лестнице. Учится в семинарии, становится священником. Вытесняет отца Якова. Бегает ябедничать Владыке. Сам же получает место в его приходе. На отца Якова накладывают запрет. Честно говоря, для прихожан это даже и лучше. Уж больно отец Яков зашибает. Лишившись прихода, иеромонах Яков перебивается подновлением фресок в местных церквях. Надоедает друзьям визитами и пьет откровенную дрянь. Как-то поутру его находят мёртвым в комнатке- пенале. Последние строчки в его дневнике такие: «Я пришёл на свет голый и голым ухожу. Пришел ничем не расстроенный и таким ухожу. Ни на кого не держу зла, а если и обижался на кого, то всех простил. Путь к жизни вечной и к миру один — вверх.» Это как-то очень старомодно — вести дневник. ДРУЗЬЯ ОТЦА ЯКОВА. ИОСИФ Друзья у отца Якова были очень разные. Большинство художники и музыканты. Причём музыканты явно не органисты и не гусляры в лаптях и крашенине. Да и сам батюшка предпочитает очень индюковую музыку. Среди коллег у него больше знакомцы. Друзей особо не случалось. Вообще, провинциальное духовенство в своих потрохах скорее ревниво, чем дружелюбно. Иногда там кипят страсти похлеще интриг женского коллектива в развлекательно-торговом центре. Но отец Яков чужд вопросов карьеры путём тайных сговоров. Он даже не антисемит. Как-то он ведёт своих друзей-панков в гости к отцу Иосифу, прослывшему большим любителем музыки. 21
Панки приехали из шахтёрского города Караганды, потомки переселенцев, а потому достаточно категоричны в суждениях и не любят мусолить. Такие конкретные хлопчики. Отец Иосиф живет в деревянном косорылом доме на дальнем районе города, называемом Америкой. Идти приходится через длиннющий мост. За знакомство пьют много и пьют водку. Отец Иосиф, здоровенный мужичина с медными веригами на груди, показывает чудеса живучести. Панки тоже не лыком шиты. К полуночи приходит пора песен. Отец Иосиф, служивший когда-то по статской лабухом в ресторане, садится за разбитое пианино и, поправив наперсный, принимается стучать по клавишам. Постепенно какофония выстраивается в подобие мелодии Макаревича «Солнечный остров». Отец Иосиф уверяет, что песню написал он, а Макаревич её гнусно украл. Далее следует разветвлённая детективная история с рестораном, американскими шпионами и победой православия. Но песня пала жертвой происков и сменила авторство. Разбередив старую рану, отец Иосиф плачет. Потом признается в своей гомосексуальности и пытается соблазнить всех разом. Слишком навязчивого отца Иосифа бьют все вместе, потом бегут через речку по мосту в центр города. Протрезвев, отец Иосиф долго дуется на мир и рассказывает про нападение злых грабителей в саду собственного дома. В доказательство демонстрирует старый рваный бумажник. Прихожане жалеют его, участливо крестятся и носят ему варёных куриц. ДРУЗЬЯ ОТЦА ЯКОВА. ДИМОЧКА-ПАНК Иногда к отцу Якову приезжает знакомый, учившийся с ним в театральном на оформительском. Димочка-панк. 22
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4