уже и не осталось, а роль домохозяйки по-своему приятна. Её устраивало. Муж на работе. Дочь в школе. Она на кухне. Хорошее ранжированное счастье. Ещё бы сосед за стенкой поменьше шумел, было бы вообще идеально. Хотя соседа она готова простить. Страшный алкоголик в настоящем и фрунтовый вояка в прошлом. Не раздражал. Пил тихо. Музыку не заводил. Девками перестал интересоваться ещё до рождения Верунчика. Беда в том, что в его квартире, по существу, пустые стены. Потому любые его передвижения за стенкой отличались особой утончённой гулкостью. Мышь в барабане. Сегодня сосед ходил мало. Болеет, скорее всего. Или вчера нажрался, или погода переменится. На всякий случай она выглянула в окно. Да нет. Не похоже. Нажрался, скорее. Выкинув из головы всякие глупости, Верунчик развернула активные действия. Настроение боевое. Окинула взором кухню, как военачальник поле сражения. Сопки кастрюлек, у рощицы ножей в подставке, бугрились левей, на самом горизонте дислокации. Плиту стоило бы протереть, но теперь уже поздно. Вытяжка гудела, как высотный аэроплан. Трофейная команда в лице кошки тёрлась у ног. Можно приступать. С Богом, господа! За Веру и Отечество! Тут-то в дверь и позвонили. Домофон не орал. Вероятно, фельдъегерь из своих. Пошла открывать. Гостем был сосед. Припухлый, небритый, нежный от беспомощности. — Прости, дочка! Можно мне до пенсии, до послезавтра, немного денег? Я всё посчитал. Надо сорок семь рублей сорок копеек. — А что-то случилось? — просьба с порога даже без номинального приветствия немного озадачила. — Дочка, я всё сосчитал! Это ровно четыре флакончика в дежурной. — Вы заболели? 131
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4