съово помню, но смысъй ео не поймаю. Это съово «Пух». И мне так здъоово... Моис! Сыгъай Пипай Астъейнч! Ну, Моис! Сыгъай Пипай Астъейнч!» Моррис, длинноволосый слушатель английского отделения РГФа, наконец не выдерживает, поправляет своим фирменным жестом плетёный хайратник, берёт гитару и поёт «Реор1е Аге 51гап§е». Нюрка Дорзоманка затихает, ужасно довольная моментом и судьбой. До конца попойки она невидима и тиха как мышка. Через пару дней Аня появляется снова. У нее жуткая личная трагедия. Она растеряна и подавлена. Ей хочется плакать. «Пъихоит ко мне вчеа Съон и гъоит: «Нют! Пойом уять!» А я ему: «Не хочу! Ты дугъак и надоей! А он опять: «Пойом! А то я тепъе пъохое съово на стене у двеи наисую!» Ну и наисоал... Так я думаа, он мне нехорошесловонапишет. А он «Дойз» написал. Такой дугъак»... Аня грустила и выглядела безутешной. Мы смеялись и пытались её растормошить. Поили чаем. Ей было плохо, но она честно пыталась выглядеть беззаботной. Моррис играл и «Странных людей», и «Улицу любви», и «Испанский караван»... Чуть меньше чем через двадцать лет мы собрались, кто смог приехать, чтобы хоронить нашего Морриса. Долговязого, к сорока годам ставшего совершенно седым, но все такого же неувязанного, угловатого и доброго. Приехали почти все. Моррис не был первым из нашей толпы, кого мы провожали туда... Но он был первым, к кому я смог приехать проститься. Начало октября. Уже прохладно. Мы стояли на улице, толпясь у входа в ритуальный зал. В голове почему-то вертелось: Реор1е аге з1гап§е Мюп уои'ге а зПапдег Расез 1оок и§1у Маеп уои'ге а1опе \Уошеп зеет Мскеб Мгеп уои'ге шшаЩеб 51гее1:з аге ипечеп Мгеп уои'ге бо\уп. 57
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4