зовыми в прошлом, сальными коричневыми обоями. На кухне и в совмещённом санузле поселились сциоподы и кинокефалы. Рубикон шуршал галькой у самого дивана, подтачивая его деревянные ножки. От близости водной магистрали гобелен её берлоги стал пахнуть илом и дохлыми мидиями. Диван, продавленный скрюченным телом, походил на землянку. Землянка была нарядной. Комки простынь и пододеяльников добавляли рюша. Чуткое государство исполнило долг квартирой на девятом этаже и собесом пару раз в неделю. Дополнительных опций не полагалось. Женщины-соцработники творили чудеса, но этого было явно недостаточно. Старуха обожала сиделок так, что они плакали. В неделе ровно сто шестьдесят восемь часов. Сиделка из собеса забирала два-три из них. Примерно столько же уходило на праздничные волнения перед её приходом. Требовалось организовывать досуг. Спалось плохо и мало. Время крошилось жалостливыми звонками старым знакомым, номера которых она научилась набирать ощупью. Иногда она ошибалась, и это беспокойство приятно разнообразило растительную жизнь. Она вздыхала и обижалась на старость: телефонная книга постепенно стиралась. Картинка телевизора была недоступна. Но слушать было интересно. Боязнь еще больше испортить зрение максимально разнесла в пространстве берлогу и телевизор. Приходилось слушать громко — старушка была глуха, как Циолковский. Монохромный полированный сундук телеприёмника помнил полёт Гагарина и включался витым мохнатым удлинителем непосредственно в диванном гнезде самой бабулькой. Кишка удлинителя криво проходила по диагонали гулкой комнаты и норовила беспокоить посетителя. Программы переключались пришлым социальным работником не чаще двух раз в неделю. Впрочем, последние месяца три старуха решила, что положение 148
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4