самоуничтожении выпить чернила, аки чашу цикуты, Никифора Ляписа-Трубецкого, ибо носила название «Плач Иуды»: «Иуда плачет — быть беде! Печать невинного греха Иуда ставит на воде — И рыбы глохнут от стиха!» Иногда под кофеек приходила перезрелая курсистка, работавшая уборщицей в местном доме-музее действительно великой русской поэтессы, где, впрочем, сама поэтесса не была ни разу в жизни, и приносила строки, полные гормона и томлений. Строки испытывали на себе влияние Маяковского и прочих футуристов, а потому писались и читались с разрядкой на листе. Одна поэма, называвшаяся «Клеопатра», начиналась с того, что автор чётко обозначал своё место под солнцем: Во мне сидит огромный гений, Громко, истошно вопя! Дальше отбрасывались всякие условности и мнимые предрассудки: Заняться любовью! Заняться Любовью! Конкретно — На ощупь! Заняться —и точка! Кто хочет —тот хочет! Одна из гениальных посетительниц наших, чуть полноватая дама в розовой кофте и красных кедах, долго искала звучный псевдоним. Так у нас и на Парнасе обрелась Наталья Шамбала. По паспорту Шамбала числилась Надеждой Шолоховой. Помню, как смущаясь, робея, краснея и пришлепывая губками, Шамбала рассказывала, что в ресторане 91
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4