холодные зимы. Вот в сортире все и замерзает. Приходишь в сортир, да минут десять ищешь, куда встать. И так всю зиму. Выше, выше... На улицу не побежишь — степь кругом. Далеко тебя видно будет! Вот и приходилось альпинизмом заниматься. А дальше куда выше? Дальше всё — потолок. Мы эту кучу «Пик коммунизма» называли. Вот как упрешься башкой в потолок — так и все. Пару человек, да ломы. Только строганина разлетается! Дед увлёкся и начинал рассказы про своё житье-бытьё в Средней Азии. Его истории не походили ни на рассказы поздних беженцев, ни на речи свихнувшихся националистов, ни на слащавую, а ровно как и чернушную документалистику прошлых лет. Они не походили на впечатления туристов. Его рассказы были всё вместе и ещё немного. Он рассказывал о взятках, об убийствах на националистической почве, о кражах баранов, о машинах, продаваемых как статусный символ цветастого восточного престижа по взвинченным ценам. Про врачей, которые не умели лечить, но брали почти официально посуточно деньги за выписывание левых больничных. Про трудоустройство, за которое тоже надо было платить суммы, немыслимые в Центральной России в то время. Рассказывал про баев и наркоманов. Про кокнар вместо чая в чайхане и бои перепелок, устраиваемые бабаями. Все это можно было встретить по отдельности у того же Айтматова или в жестоких перестроечных фильмах... Но разрозненно, как-то искусственно, абстрактно. Тут же говорил живой свидетель всей этой неофициальной кухни. История престарелого поваренка. И от этого показания очевидца становилось жутковато. Потом Деда понесло в плоскость отношений полов, и он рассказал о подпольных публичных домах, существовавших тогда в азиатских республиках. И верить этому приходилось, потому что Дед не был похож на вруна. Да и слухи о подобных явлениях в развитых басмаческих республиках все же доходили и сюда. 144
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4