оплётке. Теперь многие покраски заодно со стенами, превратили его в какой-то бугристый шланг на коротких ножках. Остальное, как везде. Тумбочки, кровати. Они на виду, пока не спишь. Они постоянно на виду. Последние дни пробуждения походили на внезапные броски в действительность из монохромного кошмара, и не были вкусны. Потому что там, в провалах сна, граничащего с бредом, он забывался и переставал ощущать себя стариком. Картины забытья были жутковаты, но куда приятнее реалий. В меру разнообразные, путанные по действию, они радовали невозможностью и бесполезностью дешифровки. А значит не могли ни напугать, ни надоесть. Частенько виделась ночная метель. В поле. Звезды проглядывали, но света не давали. Точки белой краски на черном фоне. Холода не чувствовалось. Как большая фальшивая декорация для фильма. Он в середине. То ли актер, то ли часть сценического задника, намалеванный на старом картоне. Лежит по центру сцены на своей больничной койке, покачиваясь, совершенно не в такт, порывам ясно видимого, но не ощущаемого ветра. Больничная скорлупа отступала, растворялась, оставляя его тушку подвешенной посредине этой круговерти. Колыбелило. А снег такой ватный. Хореографическое наполнение вьюги было всегда разным. То прилетали темные непонятные фигуры, похожие на коньков-тряпичников, то чья-то теплая кокетливая рука-невидимка ласково трепала по щеке, то большая собака норовила лизнуть прямо в глаза, но это ей никак не удавалось. Кстати, псина совершенно не пахла. За всё время так и не определился, чем считать свои видения в этих ночных провалах. Сном, или бредом? Впрочем, почти сразу к ним привык, так что классификация уже не имела значения. 179
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4