и она скользит прямо под хромую ногу деда Бачки. Тот удивлённо крякает и широко улыбается. При виде его довольной рожи мне становится нехорошо. Сторож разворачивается и, загребая неловкой ногой, выгребает встречать учителя. До этого раза меня еще ни разу не пороли. Поэтому ору громко. Больше от страха. Для храбрости добавляю пару коленец в бога душу маму, которые выдаёт дед, ударив себя киянкой по обрубку руки, в которой не всегда устойчиво держится стамеска. Сторож от удивления прерывает экзекуцию и, довольный, бормочет: «Эк его... По духовной пойдёт». Дальше порка носит, скорее, показушный характер. Старик явно меня жалеет. Но дома уже откуда-то в курсе моих богохульств, а потому вечером лупят с двух сторон — бабка сырым полотенцем и дед старым веником-голиком. Считается, что я осознал. А на следующий день прямо во время занятий приходит печник и замазывает дыру в изразцовом плинтусе алебастром со столярным клеем. Дверцу вьюшки ещё вчера сторож вставил сам, сразу после моей порки. Коричневые разводы глины на белом паутинчатом фоне вокруг дверцы так и остаются на весь год. КОНФУЦИЙ То ли поздний вечер, то ли ранняя ночь. Мы — три студента-второкурсника — идём на стройку воровать фанеру и штапик. Были бы бурсаками — было бы проще. Вроде как по жанру положено. Но мы, как назло, учились в техническом вузе. А потому стеснялись страшно. Готовились два дня точно. Нет, мы не вырезали масок из чёрного шёлка, не чернили ваксой белых теннисных 60
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4