Только не расценивай это моё письмо как месть. У меня и в мыслях не было ни мстить тебе, ни проклинать, ни кричать гадости вслед... Я не знаю, насколько я хороший писатель. Себе-то, понятное дело, как минимум Херасковым представляешься. Не могу ничего обещать. Но я пытаюсь. Так что считай это просто заявкой на бессмертие. Твое, заметь, бессмертие. Твое. А вообще, если честно... Знаешь, мне очень без тебя плохо». Перестал писать. Положил, не глядя, книгу на стол. Понравилось, как она бухнула о дерматиновую сидушку. Солидный такой звук. Туда же отправил ручку. Промазал. Загремело на полу. Плевать. Достанет потом при случае. Исписанные листы положил тут же на кровати, у изголовья. Сполз ниже. Лежать так удобнее. Потом вспомнил, что никогда не был женат. И впервые разревелся прямо так. Долго. В полную силу. Не стесняясь. СТРАХ Комковатые стены были крашены лоснящейся серозеленой краской только до середины. И эта грань была сильно выше человеческого роста. Дальше шла пожелтевшая известковая побелка и щекастые пузыри трех ламп по центру потолка. Иногда залетала дурная муха и несколько оживляла горизонты. Других развлечений не было. Но это случалось редко — форточка предусмотрительно затянута зеленой сеткой. Старая карболитовая кнопка вызова, висевшая над кроватью на деревянном блюдце, хоть и дробила пейзаж, но радовать, понятное дело, не могла. К ней, отдававшей тиной от времени, тянулся витой шнур на фарфоровых роликах. Провод задумывался в тряпичной 178
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4