сказать всё. Горько усмехнулся. На стуле, стоявшем у изголовья, выбрал книгу потолще. Чтобы подложить под бумагу. Поставил подушку повыше. Согнул ноги в коленях. Пристроил книгу. Приподнялся покруче — ручка перестала бы писать в перевернутом состоянии. Теперь удобно. Интересно, он еще помнит, как писать ручкой большие объемы? Понятно, что не «Война и мир», но все- таки? И сможет ли потом разобрать собственный почерк? Последний раз это было давно и не совсем удачно. А впрочем, писать он собирался не себе. Да и в любом случае, основной смысл письма должен остаться понятным. Пара-тройка неразборчивых слов погоды не сделает. Заботиться о красоте почерка он не собирался. Иначе можно было упустить что-то главное. А сказать хотелось многое. Послушал, не шумит ли где кот. Тихо. Поискал взглядом. Нормально. Спит на смятом халате. Свернулся так, что непонятно, где у него что. Все. Теперь можно писать. Черт, он всегда мечтал стать писателем. Но ему всегда говорили, что сначала надо то выучиться, то крепко встать на ноги... Потом всегда не хватало то новой кухонной плиты, то новых ботинок... Может, он успеет? В любом случае попытаться можно. Возможно, это даже напечатают. Многие говорили, что у него хороший слог. И ей, помнится, нравилось. Все, что напишет, он отошлет в журнал. Хотя и ей покажет. Мало ли... Это будет её шанс все исправить. Потом, возможно, биографы выведут, что, мол, то да сё... Она должна это понимать. У неё тоже должен быть шанс. «Привет. Прости, что опять беспокою. Но я не могу вот так взять и просто тебя отпустить. Я должен хотя бы в спину тебе крикнуть, что очень люблю тебя. Не знаю, не помню, говорил ли я последнее время тебе это? Не самое мое любимое слово. Заезженное оно казалось. Мыльное. 174
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4