в сальное окно цеха. Потом вздрагивал и принимался снова колотить размочаленной киянкой, загибая фальцы. Это было одновременно как-то скорбно и радостно. В конце смены он тихо сел в углу за баком со срезками, закурил, поставил кипятиться в банке чифир. Вздохнул. Я в очередной раз попытался его расшевелить: — Миш, ты что-то сегодня странный. Случилось что? — Да-а... — махнул рукой. — Хрен его знает. Устал, наверное. — Не выспался, что ли? Ты с утра какой-то мутный. — Да нет. Понимаешь, соседи радио подарили. Ну такое, маленькое. Прямо в розетку втыкается. Так я всю ночь слушал. Футбол передавали... — Ну и что? Кто хоть играл? Как сыграли? — А хер его знает. Не помню. Просто... Просто... Крас и в о . Понимаешь? Красиво... — и Миша опять потерялся для общества. Через неделю я уволился. Потом жил какой-то своей жизнью и иногда вспоминал всю эту эпопею с заводом как некий курьёз. Прошло лет десять. Я ехал от родителей домой, только-только сообщив им, что развожусь с женой. Уже совершенно разваренный в собственных костлявых колючих мыслях, стоя на остановке в ожидании автобуса, я не сразу осознал, что меня кто-то зовет по имени и хлопает по плечу. Кто-то, кого я точно когда-то видел, но не мог вспомнить... Этот человек был явно рад встрече со мной. А я никак не мог его вспомнить... Это был Миша. Чуть сильнее покривел, чем прежде. В опрятном партикулярном, а не в спецовке. Лицо вроде как застывшее. Он был очень неуместен и не вовремя. Сразу выпалил кучу новостей о себе. Что на инвалидности — не работает. Перенес инсульт. Бросил пить. Живет там же. Иногда калымит на кровле. Хотя пенсии хватает. 84
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4