отцы города затеяли выпуск книги воспоминаний оставшихся ещё в живых ветеранов. Кого-то уже сверстали и корректировали, кого-то записывали. Прямо сейчас должен был подойти один такой дедушка, не пожелавший принимать дома. Сказал, что пока бодрый и подъедет сам. Пока приятель хлопотал и готовился к встрече, взял почитать корректуру будущего сборника. Уровень был ещё тот. Хороший крепкий маразм, из которого предстояло состряпать что-то удобоваримое. Пенсии большинству дали точно не зря. Кто-то вылезал из кустов и кричал «Хенде хох!», отчего минимум десять немцев поднимали руки и сдавались в плен. Кто-то достаточно толково пересказывал воспоминания Конева. Один умудрился наврать столько, что даже читать было стыдно. Словом, всё как всегда. В это время пришел долгожданный гость. Оказался священником. Бодрый ещё дядька, хотя и совершенно седой. А ведь воевал с первого дня. Один из редких. С ходу попросил не мешкать и приступать. Протестующих не было. Чтобы не мешать, он пошёл покурить. Помотался по коридорам. Надоело. Решился послушать ветерана. Налил кофе и тихо пробрался в угол. Стал слушать деда. Сначала вполуха. Затем захватило. Неожиданно. Голос у деда ровный, негромкий. Манера рассказа не вяжется с внешностью. Совершенно отсутствуют умильно-архаичные слова, свойственные священнослужителям. Нет попытки эпического повествования в духе твеновского Мерлина. Нет шаблонов. Он просто рассказывает. Образно, но как-то народно, как сказитель бывальщину. Иногда с матерком. Рассказывает зачастую страшные вещи, но не плачет, не волнуется, как обычные люди, повторно переживающие этот проклятущий стресс. Нет. Он знает, что это страшно. Он знает, 27
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4