только ей и музыкантам-участникам, вреда она большого не приносила. Чести ради надо сказать, что сотрудники редакции, в общем-то, были люди добрые и незлобивые, иногда даже грешившие самоиронией. И каждый день эту идиллию проверяли на прочность поэты. Каждый божий день дом печати подвергался набегу (мы прозвали этот процесс «мамаизацией») местных поэтов. Подвал, где находилась газета бесплатных объявлений, их не интересовал. Но остальное здание прорабатывалось настойчиво и планомерно, начиная с нижнего этажа. В каждой встречной редакции (тяжёлых предметов сотрудники на всякий случай на столах не держали) поэты говорили о своих гениальности, злободневности и таланте. Слова подкреплялись кипами написанных за ночь произведений. Поэтам никто не верил, ибо были уже закормлены дурными глагольными рифмами во времена школы. Поэты не сдавались и лезли, как тошнота, выше. Встреченное непонимание и непризнание закаляло и горячило их, но отсутствующий лифт и большие промышленные лестничные пролёты выбрасывали к нам на этаж злых, но уже усталых Ивиков в поту. Лично я любил отправлять их к штатному фотографу Саше Шивцеву, рекомендуя его как редактора поэтической странички. Худощавый, с добрым лицом, Саша подкупал жертв Парнаса хрупким телосложением и близоруким взглядом. Его ловили за рукав и шептали кипящие рифмы, как признания в любви, доверительно приблизив губы к его небритой щеке. Саша сильно заикался, а потому, не тратя сил на экивоки, брал быка за рога: «И...и-и-и- ди-ите...» — поэты ослабляли хватку Сашиного джемпера и старались запомнить адрес. «На-а-а х*й!» — отрезал Саша. Поэты проникались силой и образностью Сашиного слога, уходили, роняя, как ангельский пух, исписанные 89
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4