Да где там переоденешься?! Из дома в платьях ехали! Так... Одеколоном протрешь шею и уши перед спектаклем... Всё. Бабка щебетала, подогретая памятным пафосом искусства Большого, а я себе представлял площадь, газик- полуторку, колесницу, пыльные уши провинциальных невест, ватки да пузырьки с «Тройным» и «Шипром», с мягкой нотой нафталиновой эссенции. Двести километров, паломничество в открытом кузове, тряская грунтовка, риск отита... Это было даже не уважение. Это был трепет. Кузница кадров! Фабрика характера! Что там Ломоносов, жевавший строганину и загребавший лаптями снежную крупу по санному следу?! Его путь был анизотропен! Он не имел физического, осязаемого территориального отката! Только вперёд! Тут же было суровое, не- гнущееся желание смотреть один и тот же спектакль пять, десять раз подряд каждую неделю. Мельпомена! Рыдала ли ты, как рыдал над этим рассказом я? — Я в молодости юморная была. Помню, после работы в госпиталь бегали, за ранеными ухаживать. Кто без руки, кто без ноги... Я всё шутила над ними. Вас, говорю, тут прямо футбольная команда! Одиннадцать их было в палате-то. Раз в неделю, по выходным, совместно с нанятой сиделкой мы мыли (по её терминологии, «купали») бабку. Оснастив само корыто ванны хитроумными приспособлениями, позволявшими ей худо-бедно сидеть во время этой процедуры, я относил её сучковатое, негнущееся тело, а она, доверчиво прильнув ко мне, увещевала: — Зачем коту на улице гулять? Его кастрировать надо! А то принесёт какой-нибудь сифилис! — она была твёрдо уверена, что венерические заболевания передавались, как инфлюэнца, от которой зачах Яков Свердлов... Иногда она широкими вангоговскими плюхами пыталась подвести колею рта морковной помадой и, перемазав щеки и зеркало, игриво поглядывала туда, где, по 156
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4