дрожала, а рот кривился и калечил и без того рябенькие черты лица. Разом, не сговариваясь, все трое стали орать, тыкая пальцами в пьяного батюшку: «Расстрига! Расстрига! Расстрига!» Пастырь перестал увещевать за атом и резко сжался, шарахнувшись к стене. Потом вдруг глупо хихикнул и забормотал тихо-тихо, почти неразборчиво: «Опечален я, именя человечее, надысь исшед вон плакося горько, ибо слаб, слаб до безволия...» Батюшка выглядел пристыженным. Он затих и только поглядывал на окружающих с видом нашкодившего отличника. Старший наряда остановился, снял шапку, почесал вспотевший слипшийся затылок. Потом засмеялся. Озорно оглядел подчиненных и троих задержанных. «Вот что, народ! Валите-ка вы домой. Только чтобы тихо и без шума. Понятно? Только выходите ровно. А то и дорогу перейти не успеете. Всё. Валите!» Они открыли тугую высоченную дубовую дверь, прошли портик с огромными колоннами, дико смотревшийся среди зимы, и юркнули в проходной двор. Пройдя немного, затянули «Шумел камыш». Дошли быстро и без происшествий. Правда, оказалось, что слов песни почти никто не знал. КАПУСТА. ДЕНЬ СЕДЬМОЙ Товарища дома не оказалось, хотя вроде как и суббота. Жена сказала, что срочный заказ от мэрии. Поэтому работает даже в выходные. Пришлось топать на работу. Добрался скоро. Минут за сорок. Товарищ был как бы и рад, но попросил обождать в соседнем кабинете. Оказалось, что к грядущему полувековому юбилею Победы 26
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4