Мельком глянул на вахтёршу. Вяжет очередные варежки и трещит со сменщицей. Задержался у ячеистой колоды с письмами. Глянул свою букву. Ничего. Опять ничего. Да, собственно, особо- то и некому. Но вдруг? Почему-то было очень жаль себя. Хотелось, чтобы его жалел весь мир... А мир на него даже не смотрел. Вернулся в комнату. Встретили, как триумфатора. Хлопали по плечу и шутили, наперебой предлагая закурить с пьяной учтивостью. Противно воняло жареной селёдкой — кто-то в консервной банке устроил пепельницу. Плеснули на окурки воды прямо из чайника, открыли пошире форточку. Звенела бутылка о край стаканов. Кто-то пытался на гитаре сыграть «Кузнечика». И почему всегда его? Почему не «Во саду ли, в огороде»? Внезапно окружающие рожи стали противны, и он выскользнул из комнаты. По дороге обрадовался, что не выложил сигареты. Почти полная пачка болталась в кармане рубашки и противно тёрлась о сосок. Перекладывать было лень. Жалость к себе переполняла. Хотелось выть. Но повода не было. Не было повода. Сунулся к знакомым с соседнего факультета. Старался выглядеть несчастным. Ему херовей всех. Это вводная. Дальше импровизация. Можно изобразить совсем пьяного и повалять какое- то время Ваньку, но его знали как облупленного. И в потерю им самоконтроля не поверит ни один — его знают как облупленного. Поэтому, войдя, он бухнул первое, что пришло в голову: «А у меня папа умер». Потом врет, что только что получил телеграмму... Страшная ложь, говорить которую не имел права. Он это прекрасно знает. Но поделать ничего уже не может. Отступать нельзя. 12
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4