я не помню. Вероятно, их и не было. Впрочем, иногда она старалась быть тактичной и молчала, слушая телевизор. Останкино плотно входило в провинциальную жизнь и терзало. Сама она так громко, как диктор новостей, говорить не могла. Обожала фиалки, герань и фикусы. Утверждала, что в молодости помнила письмо Татьяны к Онегину наизусть, а потому считала себя дико интеллигентной. Постепенно письмо, как опухоль, отекло в целую поэму. К концу жизни старуха грозилась дать фору академическим изданиям. Я знал страсть этого поколения к «Онегину». Но не признавался. Всех участников сделки это устраивало. На слух же она узнавала только одно стихотворение Игоря Дементьева: он вел передачу на центральном радио. — Ну, нет! Магазинные духи любили только те, кто не имел никакого вкуса! — пожевав мятыми губами, она развивала успех. — Лично я брала «Ландыш серебристый» и добавляла нафталин. Немного, — да, два-три шарика на пузырёк, — и получался очень интересный аромат, с долгой нотой... — она стекловалась, замирая, переводила дух рваным вздохом и продолжала. — А туфли мы чистили порошком, — они парусиновые были — желтели... Тушь для ресниц делали сами. Хосспаде! Да ведь мы ничего и не знали, что сейчас есть! Мыло хозяйственное на тёрке накрошишь мелко, главное свежее, да сажи туда добавишь! И хорошо получалось! Обычной кисточкой красили, беличьей, вторым номером. Главное, потом не плакать — глаза страшно ело. Зато уж если начнешь... И-и-и! Всё рыло перемажешь! Она забывалась ненадолго, продолжая монотонно и неразборчиво бубнить. Прикрывала мутные глаза, тискала собственный пульс единственной действующей рукой, опять жевала губами, похожими на крафт-бумагу с налипшей штриховкой усов, откидывала птичьей манерой голову и медленно возвращала её назад, одновременно 150
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4