— Блин! Не помню! О! Никак, музей показался? В этом доме ведь до революции фабричное начальство жило? То ли управляющий, то ли инженер главный? — Говорят. Мать с тёткой вспоминали, что вроде так и было. Они же старорежимные ещё. Тётка-то вообще с пятого года. Хорошо помнила. Память, как болото. Единственное, что у неё было нормального. — Ну да, ну да... Недаром она старой девой осталась. Характер у неё был — не дай бог! Помнишь, как она всем говорила: «И не говори, дурак! Сама знаю!»? И пофиг, что человека первый раз видит. Не? Не помнишь? — А то! Я-то её побольше знавал... У неё же все женские дела начались не как у всех девок в одиннадцать — тринадцать, а лет в двадцать пять. Она всю жизнь больная была. И повёрнутая на этой почве. Безобидная, правда. Но придури было много. Вот ведь... Одиннадцать девок в семье у них было! И один парень! — Ты видел его, дядьку-то? — Да где там! У него ноги больные были, у Романа- то... Его то ли белые с собой забрали, то ли красные... С тех пор и не видели. А я родился-то когда! Куда позднее девятнадцатого года! Мать и то его плохо помнила. — И то хорошо, что на всю семью одна была с головой в ссоре... Но ведь и прадед зашибал крепко, говорят. Бабка любила рассказывать, как он пьяный под корытом свиным спал. — Да. Я от матери этого за детство наслушался — наизусть могу и сейчас. Хорошо, хоть тётка не любила вспоминать. Она человек действия была. Одним днём жила. — Помню-помню... От всех болезней корвалол или пурген. Хоть нога болит, хоть жопа... И все таблетки порошками называла. А ещё берет и морковная помада. — А ты от неё чего ждал? Дочка кузнеца, да ещё с головой ненормальной! Зато детей любила. Аж до визга. 109
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4