ней вполоборота, я стал крутить в пальцах старый деревянный тубус для вязальных спиц. Я не очень-то ловкий престидижитатор, а потому тубус вырвался, попытался лететь в голову бабки, но я успел его поймать. Бабка или почувствовала перемену освещённости, или возмущение воздуха у ее лица. Так или иначе, она испугалась. Сообразив, что испуг был напрасным, она счастливо рассмеялась, отчего громко пукнула. Пукнув, страшно засмущалась и расстроилась. От смущения дико разволновалась. Волнение вызвало сильнейший криз. Проще говоря, до самого утра пришлось бороться с давлением, аритмией и фатальным огорчением старухи. Под утро ей стало легче, хотя она была ещё очень слаба. Встряска эта что-то вскипятила, перемешала в ее голове, и она, оправившись окончательно от своего недавнего смущения, принялась рассказывать странную историю своего несостоявшегося замужества. Сидя в канаве убитого дивана, раскачиваясь, как шаман, уперев невидящие глаза в кисти рук, лежащие на ручке клюки, она вещала, медленно обсасывая слова: — Он красивый был. Видный. Хотя я и не обращала на это внимания. А может, и обычный... После войны уже было... Он у нас на квартире жил, когда на курсах пехотных учился. Офицер. Квалификацию повышал. Так и познакомились. .. Пехотный... Я долго думала. За мной ведь все бегали. И получше его были. Кавалеров было — и-и-и! Потом решилась. Заявление подали. Нет, не у нас в городе. В Горьком. Его в Горький перевели. Он и квартиру там снял. Хозяйку квартирную предупредил, что с женой жить собирается. Та и комнату с двуспальной кроватью выделила, и бельё дала, подушки там... А любил он меня сильно! Прямо скажем, страшно любил! На руках носил. Цветов передарил — пропасть! Перед отъездом конфет коробку приволок. Меня не было — он папе отдал. Он и с родителями моими хорошо... Вот и уехал он, помню... А дня за три до нашей свадьбы я к нему в Горький приехала. 159
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4