Сашин язык и манера подачи информации очень образная и яркая. Первое время это смешит, хотя он обидчив, как провинциальный юнкер. Потом приминаешься и перестаёшь удивляться манере изложения. Перлы следуют один за другим, но к ним привыкаешь и не воспринимаешь как что-то неординарное. Хотя некоторые истории запомнились крепко, как занозы. Египетского бедуина, наверное, тошнит от пирамид. Это его детское проклятье. А ведь, как ни крути — шедевр. Чудо света. Но вот спроси бедуина, много ли он помнит о посещении шедевров? Он может водить по маршруту туристов всю жизнь. А тут с трудом вспомнит подробности одного-двух дней. Да и то потому, что сбежит верблюд. Или турист попадется прижимистым. Остальное для него песок, песок.... И небольшое геометрическое искажение линии горизонта. Как-то раз Саша надоедает нравоучениями. Он вообще любит нотации. Мне хочется его позлить. Я спрашиваю о природе шепелявости. Только что Саша декламировал Бродского, а тут спотыкается посредине текста и задумывается. Потом конденсируется и начинает сагу: «Помнифь, как мне гопники жубы выбили?» — и это была чистая правда. Саню как-то вечером отметелил какой-то кусок дерьма на внедорожнике. Просто так. Чтобы сорвать зло. Выбрал самую безопасную мишень. Остановил машину, вышел, навалял тому, кто гарантированно не мог дать сдачи, и укатил, гордый собой и поступком. — «Они мне ефё фетыре передних жуба выбили? Помнифь? Оловом... Это офень длинная ифтория... А ведь Вафилинка жубным техником работала... Ну она мне по блату и фта- вила новые жубы. И беж офереди. И дёфево. Вот тогда-то фсё и флучилофь... Она пофему-то рефыла, фто ш боль- фыми жубами мне будет луффе и крафивей... Вот ш тех пор так ффё и полуфилось...» Я теряю терпение: «А что получилось-то? Что?!» Саша смотрит на меня, как на иди44
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4