цветастой кучи вставляется в туфли, точно надевает на ноги дворовые горки — обувка сильно велика. Поверх вязаной кофты с клеёным цветочком на кармашке накидывает, как шаль, старый лифчик. И тут внезапно замирает, заовалив испуганно глаза. Он оборачивается: в дверях стоит вернувшийся с работы отец. С большим трудом пытается сохранить спокойствие. Потом тихо прикрывает дверь и уходит на кухню, как ничего и не было. Тогда показался очень сердитым. Сейчас, правда, понятно, что отец просто боялся засмеяться. Они жили в небольшом рабочем поселке. Брежневские времена. Нормальное дворовое детство в рабочем квартале. Интеллигентом считался тот, кто ходил в шляпе. Ну, ещё школьные учителя. Большинство тогдашних его друзей жили в коммуналках. По пятницам друзей лупцевали пьяные папаши за плохие отметки в дневниках — поселковая педагогика того требовала. В другие дни лупили за прочие проступки. Чаще за рогатки и походы к окну женской бани. Странно. За всё детство он так ни разу и не побывал рядом с женской баней. Но рогатку мастерил. И даже не одну. Долго прятал от отца. Всё равно как-то обнаружилось. Ждал бури. Вместо этого они вместе с отцом изготовили целую партию. Потом всей семьёй ходили в лес пулять по диким яблокам. Соседи считали, что их семье нечего делать. Бывало, что отец устраивал лупань и ему. Чего уж греха таить. Случалось. Хотя быстро остывал и потом долго жалел. Однажды получилось очень несправедливо. Он положил трёшницу и рыжий рубль, данные на школьные завтраки за две или три недели, на стеллаж. И кто-то из домашних, не глядя, задвинул их к стенке книжкой. Деньги получилось случайно найти только месяца через полтора. Но тогда, на свежую, отец решил, что он их прижучил и боится сознаться. Влетело, словом, как надо. Батя так и не 136
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4