листы. Хотя встречались и стойкие бойцы. Те не сдавались и устраивали поэтические чтения в каморке корректоров. Так я начал коллекционировать ужасные стихи. Авторы никогда не писали одностиший, хокку, танка, рубай... Любая краткая форма была им чужда и противна. Хотя их произведения и носили игривые авторские определения от сонета до опуса, по сути, все они сводились к монументальным формам в полторы-две тысячи строк. Чтецы топали ножкой и махали руками. Они закатывали глазки и подвывали. Некоторые, расчувствовавшись и поразившись собственному таланту, рыдали и сморкались в запасённый кружевной платочек. Мужчины старались сверкать взором и вторить тембру Левитана. А слушатели кусали кулаки, чтобы не расхохотаться, и старались конспектировать понравившиеся места. Отдельные произведения нужно было переписывать целиком, не допуская лакун. Они того стоили. Обрусевший дагестанец в течение года полемизировал с юношеским творчеством Расула Гамзатова. Он обличал и клеймил, заискивал и высмеивал. Бедный Расул! Он так никогда и не узнает об этом... Я же запомнил с первой читки без всякого записывания «цементная статуя в жёлтом подтексте» и величайшую по выразительности картину поэтической олимпиады «Средь птиц Дагестана», где «Геракл гнул железо в предстартовой неге». Дагестанец в общей сложности приходил раз пять. Некоторые появлялись чаще и больше. С двумя-тремя мы даже вынужденно подружились. Актер Саня местного то ли цирка, то ли театра привозил своего столичного друга, ужасно голосом и внешностью напоминавшего Джигурду. Но не Джигурду, хотя тоже актёра. Вместе они приносили гитару и устраивали бардовские посиделки, тяжко обходившиеся нашему чайному шкафчику. Песни были сильные. Песни были правдивые. Самая сильная из них заставила бы в тоске и 90
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4