Шульц пьяненько насторожился: — Какая Ленка? —Да тут, сивенькая такая. В Нелькиной комнате полощется. Не местная, не энергетка. То ли с текстильного, то ли с хима. Две родинки на мордашке. Приятная, скажу тебе, мордашка у неё! Я её пару раз по пьянке того... Особо не ломается. Не кобенится. Шульцу вдруг стало обидно и жалко самого себя. Его гордость почему-то была уязвлена и даже растоптана грубыми копытами пьяного Пана. Ну, если не растоптана, то всё одно повреждена сильно. Он лихорадочно соображал, что же предпринять. Синька давила. Выкарабкаться из- под неё не получалось, но очень хотелось. Он морщил лоб и пытался протрезветь. Бухнул: — Ты поаккуратнее с ней. Я с ней тоже того. Только раньше тебя. Не советую, короче. У Эдика взыграло ретивое. Миху он себе ровней тут не признавал. Прайд на пьяных переговорах не делился: — И что? Сявка ты лохшавая! Ты мне предъявить хочешь? Я её что, у тебя из-под венца увёл? Утухни, школо- та! — Эдик горячил себя, как боксёр на публике. Глаза его стали мутнеть. Скулы покраснели и покрылись алой сеточкой. Шульцу было, с одной стороны, пофиг. А с другой стороны, драться сегодня, да ещё и вроде как с приятелем не хотелось. Но этого попугая, раздувшегося до размеров бойцового индюка, надо было как-то усмирять: —Чего ты кипешуешь? Остынь, герой! Снежку поешь! Я в той конторе на конца трипак словил! Отвечаю! Тока- тока схему проколол! — бухнул и резко понял, что перебрал. Не надо было этого делать. Не надо. Нельзя. Оставалась надежда, что Эдик по синей дыне не услышит. Но Эдик услышал и усвоил. Он задержал дыхание, выдохнул, осознал и затряс руку Шульцу в порыве благодарности: — Фу, братан! Отвёл! За такое вообще кукушку колотить надо! Но у меня вроде всё нормально, пронесло... Но 105
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4