Виктор СЕРГЕЕВ наследники яропо л ья Три л о г и я 400 ЛЕТ ПРЕБЫВАНИЯ ВЯЗНИКОВ В ГОСУДАРЕВОМ УДЕЛЕ ЦАРСТВА РУССКОГО И РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ книга третья В С Т Р Е Ч А Й , ПОЛЯРНАЯ ЗВЕЗДА СОБОР 2023
Автор Виктор Владимирович Сергеев. Сергеев В. НАСЛЕДНИКИ ЯРОПОЛЬЯ. Трилогия. Книга третья. Встречай, Полярная звезда. - Владимир, Собор, 2023. - 352 с. ISBN 978-5-904418-86-1 Писатель Виктор Сергеев открывает новую и очень серьёзную страницу своего творчества - это исторические романы, которые представляют автора как глубоко переживающего не только за свою малую родину, но и за наше Отечество в целом. В этих, на первый взгляд, лирических произведениях впервые, как вариант, затронута важная тема: хозяйстенное и экономическое взаимодействие вельможных столиц нашего государства с трудовым и духовным потенциалом народа из глубинки. Книга открывает новую серию художественной прозы владимирского писателя и адресована самому широкому кругу читателей, а особенно тем, кого увлекают картины прошлой жизни со всеми её эмоциональными деталями. Сдано на верстку 15.03.2023. Подписано в печать 11.11.2023. Формат 60 х 84/16. Объем 22 п. л. Бумага 80 г/м2. Гарнитура Гарамон. Тираж 500 экз. Заказ 23-077. Отпечатано в ООО «ВКИ «Собор»: 600006, РФ. г. Владимир, ул. Чехова, д. 4, оф. 12/2. Телефоны: 89107760743, 89209288400. E-mail: vkisobor@mail.ru. Редактор И.Щегольков Технический редактор Е.Алексеева
Ч А С Т Ь П Е Р ВА Я Тернистая юность
В переписных книгах Вязниковской слободы Фаддеев Григорий Данилович 1730 года рождения числился как промышленник, собственно, промыслом которого должна быть рыбная ловля, заготовка ягод, грибов и травы иван-чай. Заготовка же лесных даров своего отдельного названия не имела, разве что скромненькое «грибник», «ягодник», потому-то Фаддеевы гордо именовали себя рыбаками. Испокон веков, насколько помнит Григорий Данилович рассказы родных, то и его отец, и дед с прадедом - все кормились с реки. Арека—это ещё и верфь, итаможня, где Фаддеевы служили верой и правдой, но всё одно считали себя рыбаками. Сбор и сбыт дикоросов, это так себе, баловство одно, да и душе приятно лесом время от времени себя потчевать. Первую половину своей жизни, а это, почитай, все тридцать годков, Григорий считал очень даже счастливой. Оженили его родители вполне удачно. По сроку и по времени не поспешили, но и не припозднились: на Пасху исполнилось двадцать... — вот после Покрова и под венец. И хозяюшку нашли ладную да работящую. 16-летняя Любавушка была из семьи пашенных крестьян близлежащей деревеньки Сергеево. Отцы с молодости дружбу водили, по базарным дням нет-нет да по часочку в питейном доме и посиживали. Вот и «досиделись», взяли, и своих чад (у одного —сын, у другого - дочь) воссоединили. Через годЛюбавушка подарила Григорию первенькую Таисию. Печалься не печалься, а дочь в хозяйстве, хотя бы и на первые 15-17 лет, а все ж сгодится! Не прошло и трёх лет —вновь повитуха подает Грише девчушку, на этот раз Ксению. Тоже хорошо. Ну, а парень-то где? Сына ему подавай! После рождения Ксении аж десять лет и десять зим минуло, как сенокосной порой, аккурат, в день подписания Россией и Турцией мирного договора, по которому Россия получила свободное плавание по Чёрному морю, Фаддей и появился на свет Божий! И все это длинное десятилетие Григорий верил: будет и у него сын, и станет кому опыт трудов праведных своих да хозяйство немалое передать. Вот Небо и услыхало молитвы рыбака вязни- ковского, наследником и одарило через долгое и смиренное ожидание отца. Увы, не все гладко рядилось в судьбе Григория Фаддеева. Часто жизнь так поворачивает, что величайшая радость тут же в одночасье оборачивается превеликой печалью: и трех дней не пробыл в объятиях своей родимой
матушки младенец Фаддей... —умерла, сердешная, не выдержав послеродовой горячки. Повитуха Глаферия уж чего-чего только не повидала, а тут с горя едва умом не тронулась - уж какая раскрасавица да крепка душой и телом была Любавшка, а надо же? Третьим ребеночком жизненные связи свои и прекратила, не сдюжил организм родов тяжелейших, все соки и силы жизненные мальцу отдав. Видать, планида у неё такая была —молодой помереть от родов. Но необходимо признать и необычность Любавиного новорожденного: на тысячу, а может и на миллион найдется один такой парень, что при родах весил шестнадцать фунтов и выросший вутробе мамы аж в аршин без двух вершков! Редко когда такие роды оканчиваются благополучно... У Фаддеевых —хоть так-то... Не думал, не гадал Григорий, что в возрасте Христа останется он вдовцом с тремя детьми на руках, при большом подворье да без хозяйки. Хоть сам ложись и помирай, али волком вой на луну ночную. Но. нет, девок надо замуж выдавать, вот-вот дозреют, а Фаддеюшку еще подымать и подымать... Легко ли тут с жизнью прощаться об этаких-то заботах? Не-е-е-т, шалишь, мужик! Со всей отцовской силой придётся тебе в лямку впрягаться и тянуть, тянуть, тянуть... Родня, конечно с бедою один на один не оставила. На большой семейный совет собрались все: родители, братья, сёстры, дядья и тётки. Пришли и самые близкие вязниковцы: Гуреевы, Свистовы и Смирновы. Не на праздник шли, а с бедой помочь справиться - тесно-тесно в доме поместились. Думали, советовались и решили срочно искать кормилицу для Фаддейки. Иного пути, как первые три-четыре месяца после рождения кормить парня, у них просто нет. Вспомнили: есть в слободе кормилица молодая, крепкая. День в день с Фаддеем и у неё сын народился. А вдруг согласится двоих кормить, чтобы её хорошо кормили - такое часто в народе практиковалось. Грехом считалось позволять младенцуумирать без материнского молока. Из очень уж бедняцкой крестьянской семьи была эта спасительница для Григория и Фаддеюшки. Мужунее безлевой руки - не ахти какой работник, перебивались с хлеба на воду, да чуть ли не подаяниями жили, в великой нужде подымая двоих малых детей, а тут и третий «прибыл», аккурат в одночасье с Фаддеем Фаддеевым, лишь на другом конце слободы в дышащей на ладан хибарке. Тутжеи решили внеобходимости Григорию всю этунищую оравуксебе на житье и пропитание взять, с одним условием: я кормлю вас, вы —моего Фаддея. Экое счастье привалило бы обеим семьям: неимущие кров обретают над головой и не последний в слободе стол. 6
Хозяйство Григория крепкое... - и ещё бы такую же семью прокормил, у него-то все руки-ноги целы —работай на здоровье. Авот Фаддеюшке без «мамки» никуда, не взрастит его мужик вдовый с дочерьми. Хотелось, чтобы ко двору пришелся и однорукий: где дровишек для печей поднести, где ведерко водицы из бочек на кухню приволочь, где с детишками посидеть-полюлюкаться. Да мало ли посильной работы в доме и на подворье сыщется? Было бы желание не сидеть без дела, вот и помогай, чем сможешь ближним своим, а то и хлеб, свой насущный, отрабатывай! Но и на ум не брал Григорий мужа-инвалида, как работника. При необходимости и десятерых в найм в состоянии взять и работы оплачивать. Сейчас важно, чтобы сынок первые дни и месяцы жизни питался материнским молоком. Ждать не стали —тут же отправился Григорий в Свистихино, куда и ехать-то —рукой подать. При первом знакомстве с Гусевыми, такая у них фамилия, все они по душе пришлись Григорию. Сама кормилица - 25-ти лет от роду, Татьяна, вот прям-таки вторая красавица после его ныне упокойной Любавушки: белолица, синеока, при изрядном росте да русою косою в руку толщиной оказалась немногословной. Так и сказала Григорию: —Кормить буду, яко бо родной. Девчушки ее, Лизавета о 8 летах, шестилетняя Лидия как-то и не егозили даже, не капризничали —просто глазели на будущего кормильца-хозяина, до щемящей боли напоминая Григорию своих девок 6-7-летней давности, когда счастье его казалось нескончаемым. Совсем иное муж... —Василий. Без левой руки от плеча, весь какой-то утухший да повялый, без интереса к жизни. Я, мол, троих дитишек состряпал, и жизненная миссия моя выполнена, более из меня ничего уже и не выудишь, нет у меня ни к чему охоты и вам нет резону со мной валандаться. Татьяна, подметившая скептический взгляд Григория на супруга своего, как бы в оправдание стала говорить о том, что все Гусевы, как и ее Николай - леворукие, вот калека и растерялся маленько в жизни. —Правая-то —неумеха, она и осталась, а лучше бы для Николки, чтобы правую и оттяпали. Обувку дратвой подшивая, иглицей укололся. Сперва палец болел-нарывал, затем рука по локоть пухнуть стала... Позванная знахарка-травница из Никологор враз и оттяпала руку по плечо, иначе бы и помер через неделю-другую... —и Татьяна вдруг дрогнувшим голосом, не глядя на Григория, очень робко заключила: — Маму девочкам твоим я, конечно, заменить не смогу, но к жизни женской подготовить смогу - рукодельничать и кухарить будуту меня отменно. —Несмело, стеснительно 7
улыбнувшись, с толикой отчаяния подытожила: —Я пироги знатные пеку, Григорий Данилович. Они у меня всегда пышные и сытные, даже, если хмеля нет вопаруположить. —Исовсемужеупадшим голосом, едва слышно: - никогда в моем доме нет пыли —мусора, пол, стол и лавки при мытье по надобности ножом скоблю усердно, блеску для. - Собирайтесь, едем все, —прервал слова молодой женщины Фаддеев. Сам еще не отошедший от кладбищенских стенаний, он чуть ли ни кожей прочувствовал всю тоску и безысходность своей будущей помощницы. С двумя малолетками, грудничком на руках и пудовой гирей, висевшим на шее полуживым мужем-калекой — как ей жить, чем кормиться, в омут с головой? «Детей жаль... —тяжел крест Татьяны. Но неизвестно теперь, кто кому нужен больше, —подумал вдовец, направляясь к выходу из Гусевской лачуги. - Душно в сих стенах, и мрачно...» Так в одночасье и порешил Григорий взять в хозяйство не только саму кормилицу, но и весь «хвост» её. Дверь избенки убогой колышком припёр... —взять-то там нечего, закинул пару узлов со скарбом немудреным в телегу и привез из Свистихино прямо в дом к себе на берег Клязьмы. Апро мужа вдруг, нечаянно, как-то внезапно подумал: —Ну, не на помойку же его, человек все-таки. А вот долго ли протянет? Хотя, как знать? Отмоем- откормим - вдруг да оживет мужичишка? Дай то Бог! Стоило телеге тронуться, запищал Федор, укутанный в невесть какое одеяльце на «рыбьем» меху. Бережно отыскав в лохмотьях маленькую головенку, Татьяна поднесла к жадным младенческим губам грудь, предварительно прикрывшись старой вязаной шалью. Издревле верно подмечено: «война войной, а обед по расписанию» - и началось очередное кормление будущего вязниковца... На душе у Григория каменьями пудовыми мысли роились. Правда, немного, самую малость, но полегче сейчас было, нежели, хотя бы час назад, когда входил в Гусевскую хибарку: «Что за кормилица, какова мамка, что за человек? Как ни крути, а на кону ни много, ни мало, а жизнь Фаддеюшки — выходят ли мальца?.. Но вот уже домой едем, а кормилица - вот она, за спиной, своего кормит. Интересно в жизни получается: только что был Федорка свистихинец, а через полчаса вязниковцем станет. Надолго ли, аль на коротко?Апусть бы и навсегда, все веселее Фаддею расти с ровесником под одной крышей да единой мамкой вскормленным. Но, очередной вопрос-каменюка тяжеленная вновь душутеребит: хватитли молока уТатьяны надвоих? Акольдокука выйдет - пропадет то молоко, что делать станется? —Грише то неведомо, впервые в мужицкой своей жизни он такую головоломку решает —давит она, как камень, и голову тяжелит. И вдруг просветление: «...так наверняка Таня... —впервые так ласково, пусть и «про себя», назвал красавицу вдовец 8
разнесчастный, - и даже скорее всего, знает... —опытная же мамка (третьего выхаживает) какие-то хитрости бабские: всякие там кашки-малашки, взвары-кисели, подкормки-закормки. Это мне, мужику, сейчас одному бы —хоть ложись да помирай —ничего не смыслю в детском уходе. Амыть- пеленать ребетенка? Баюкать-усыплять? Да мало ли чего еще требует к себе кроха рожденная? Тут с ним ежеминутно быть надо рядом, пока это... - на ноги встанет да побежит!..» А коник Фаддевский все веселее трусит к дому, чувствуя запах стойла родного. Уже и Толмачево проехали, сейчас сворот к реки и вот оно, не более чем с полверсты от самого центрального Клязьменского Венца их подворье. — Отворяай, девки, ворота... - пополнение прибыло!.. Девки: старшенькая Таисия, пятнадцати годков —барыня уже, и постреленок, двенадцатилетняя Ксения, —давно уже на крыльце все глаза проглядели: «Пошто так долго тятенька тетку к Фаддеюшке не везет. Можа, не приглянулась вовсе, злая да старая? Братик-то уже который день плачет, по мамке скучает... Авот и коник с полной телегой. Ну, слава Богу, дождались!..» Коновязьусамого крыльца, конь и встал рядом, без команды, не впервой. Вмиг телега опустела. Григорий повел народ в дом. Минуя сени, прихожую и кухню, оставив всех знакомиться в зале, ввел Татьяну в свою спальню, а ныне жилище Фаддея. Просторная комната о двух застекленных окнах, посредине обширная двуспальная деревянная кровать, напротив огромный комод, справа от края кровати качалась на металлическом крюке, ввинченном в потолок люлька, в которой и лежал младенец. Он не спал безмятежно, как полагалось бы новорожденному. Тихонечко, еле-еле слышно постанывал. Плакать-над- рываться, по-видимому, он давно устал, —обессилила кроха, и медленно, но верно едва начавшаяся жизнь покидала бренное тельце. Стремительно скинув с плеч свой зипунишко, Татьяна бросилась к люльке. Бережно взяв мальчика на руки, положила на кровать и распахнула пеленки. —Изверги, что же вытворите, несмышленыши?.. —Едва слышно, помертвевшими губами прошептала женщина. —Еще день, от силы два... Действительно, лежал перед отцом весь уже опревший ребенок, вокруг пупка образовывалось покраснение, грозившее вот-вот перейти в нагноение. Ужасное, печальное зрелище неумелого ухода за новорожденным. Те две-три секунды, что находилась Татьяна в шоковом состоянии показались Григорию вечностью. Степень его растерянности и подавленности была безгранична, великое отчаяние сковало возможность хоть что-то соображать, и впервые в жизни руки не так уж и молодого отца обессиленными плетьми повисли вдоль некогда крепкого рыбацкого тела. —Таня, спаси его, —не промолвил, простонал и сел на пол, в глазах — слезы, коих доселе никто и никогда у Григория не видел. 9
—Авот слезы нам ни кчему, —нежно взяв папашу за руку, тихо, но очень уверенно и спокойно сказала кормилица: —Мы сейчас накормим, накупаем нашего малыша, песенку ему споем да и баиньки уложим, —и все будет хорошо, все образуется, не переживай. —И вдруг властно, твердо, с металлическими нотками в голосе заключила: —Стебя два ведра кипятка, ведро холодной, полстакана хлебной водки и столь же льняного масла. И найди моток мягкого, отбеленного льняного полотна. Чем скорей, тем лучше. Григорий встрепенулся, командирские интонации внятной Таниной речи вмиг вернули его к действенной жизни, —и все закрутилось в доме! Вкухонной печи затрещали-заработали сухие дрова, превращая Клязьминскую студеную водицу в кипяток. А в комнате —спальне малыша — установлена лавка, на ней банный ушат, накрытый двумя пеленками из чистого, льняного полотна. Вот-вот начнется купание... Таисия прилепилась к Татьяне. Я, дескать, главная банная твоя помошница. Маленькая Лидия разбирает комод: чепцы —воднустопочку, распашонки —в другую, пеленки отдельно. Каждую стопу относит в залу, где Ксения и Лизавета, расстелив на парадном сундуке большое сукно, проглаживают утюгами на углях детские стопочки белья, приготовленные Лидушкой. Кипит работа, бурлит жизнь в доме, только что едва отошедшем от кладбищенского забвения! Уже и детские голоса слышны все явственней, смех да мягкая девичья перебранка: - Я буду проглаживать чепцы, а ты пеленки... - Нет я!.. - и все в таком духе, но без злобы. Найдут девчушки общий язык, какая разница —кто чепцы, а кто распа- шенки, главное - дело спорится! Татьяна вдруг: - Григорий Данилович, а чебрец?Естьутебя трава чебрец? Обязательно завари четверть ведра, да пусть потомится на печи минут с десяток. Гриша пулей на сеновал, детишки-то впотьмах не сыщут, а он с закрытыми глазами высушенный пучок снимет со стены. Наконец, все готово: три пеленки кипятком в ушате обданы, водица кипящая студеной остужена. Таня проверяет теплоту воды: и горячо нельзя, и прохладной быть воде не должно,—только мать знает, как нужно. Таисия вливает в ушат настой чебреца... - и Фаддейка, поддерживаемый руками Татьяны окунается в тепленькую водицу. Таисия сразу же укутывет мальца, заодно и руки Татьаны в пеленки, висящие по бортам банного ушата. Лежа в теплой воде с живительным чебрецом и укутанный в проглаженные девчушками пеленки Фаддей возвращается к едва не потерянной жизни. И пошли в ход сухие и теплые уже материи. Вот мальчик ими обсушен, и надевают на него чепец да распашонки. После чего сразу туго запеленован вновь в сухое —и... к груди... —ешь парень, поправляйся! Глазами показав Таисии на дверь, Татьяна подносит палец к губам: дескать, иди, и чтоб в доме тишина была... И мальчик засыпает. 10
Тася на цыпочках выходит из спальни —дом замирает, покорно исполняя наказ двух старших хозяюшек. Два месяца пролетело. Вдоме Григория с появлением Татьяны всё как- то сразу наладилось. Груднички хорошо кушали, в рост шли уверенно. Фаддей заметно крупнее Фёдора был, и в одной люльке уже не умещались, Смирновы сделали вторую. Григорий, сидя дома, сильно заскучал. Выручило то, что погребами занялся. Все три «холодильника», по отдельности каждый, за двумя дверьми от тепла прятались: все заменил на новые. Выгреб опилки и удалил старый, ещё прошлой зимой завезённый с Клязьмы лёд. Четыре телеги свеженького привезёт зимой, да две телеги опилок с верфи. Чуток не хватило, - ещё у Смирновых на заводе драни бракованной с полтелеги прихватил и старательно оставшийся лёд укутал, на который вот-вот рыба свежая ляжет. Два работника с домашним хозяйством справлялись: и скот был ухожен, и коптильня по необходимости работала. Ав сам дом по женской части ещё и девушки-родственницы ежедневно захаживали помочь. Молоденькие Гуреевы, Свистовы и Смирновы что-то мыли, тёрли, стирали, стряпали... «Прям-таки, женский монастырь, — посмеивался в усы Григорий, —девок моих сёстры разбалуют, лениться обучат, —всё ж за них делают». А «девкам» весело, их Татьяна многому чему хорошему обучает, уж и бабьи разговоры ведут.. - взрослеют потихоньку девушки. Вначале сентября Григорий робко сказал Татьяне, что склады рыбьиуже пустеют, надо бы артелью вплотную заняться. —Отец обижается - рыбу плохую ему на верфь поставляем, корабелы жалуются и в суде бумаг скопилось —в неделю не разгребёшь. Должность судьи Вязниковского ему дядя Георгий Гуреев передал. Сам, де, стар уже стал, а Григорий такой же дворянин, как и они все, службу государеву никто не отменял... Правда, Григорию немножко обидно: всего- то на шестнадцать лет старше «дядька» Георгий, а туда же —«стар стал», но ничего не попишешь - сказали старшие «иди», вот и сиди, не «возбухай»... Татьяна чуть не отругала его: —Григорий Данилович! Здесь ты над нами государь! Как скажешь - так и будет.Азадом не волнуйся—всёунас хорошо, и тако же впредь будет. Иди и спокойно работай, делай, что тебе надо, —и тут же строго приказала: — Но на обед и ужин непременно дома быть, иначе, безобразием считаться будет твоё отсутствие за столом! Жизнь у Григория постепенно вошла в привычное русло: подготовка сетей и лодок к осенней путине, продажа рыбы свежей, солёной и копчёной по многочисленным заказам, заготовка леса для строительства новых рыбацких карбасов и лодок, а по субботам рассмотрение судебных тяжб. 11
Строительство новых лодок на верфи у отца, да ещё и из собственного леса, выходят Григорию дважды дешевле, нежели всем остальным. Но и рыбу, зайцев и грибы артель Григория поставляет на верфь существенно дешевле рыночной её цены. Всем хорошо, всем удобно. А вот рыбацкая ветвь Свистовых закончилась. УОлега Олеговича издетей, лишь старший сын Пётр, остальные—девки. Пётр Олегович с детства на верфи пропадает, сама река его не манит, знатный корабел вышел из него, но рыбаков у Свистовых нет —рыбу у Фаддеевых берёт всё их семейство многочисленное. Старший брат Григория, Иван Данилович, давно уже в Санкт-Петербурхе живёт. В 1730 году умер в Москве человечище, коий в их семьях за святого почитаем: Татищев Иван Юрьевич. Дочери своей ничего не оставил: она вышла замуж за какого-то германского барона и с ним уехала. Сыну его, полковнику лейб-гвардии Преображенского полка, отписано было два имения: одно —в Новгороде, другое —в столице. Но на удивление всей Москве, всей северной столицы и того же Новгорода безвестному дворянину из Вязников, Ивану Даниловичу Фаддееву, было отписано десять тысяч крепостных крестьян, принадлежащих Татищеву. Атот... как уехал в столицу дарованное получать, так там и остался, но каждые 5 лет в Вязники наведывается —своих посетить. Однажды, накормив мальцов, Татьяна спросила у Таисии, указав на три больших рамки на стене, в коих такие же большие бумажные листы под стекло помещены были, а в них что-то прописано красиво. Ответ Таси очень удивил Татьяну: —Первая рамка, это Указ Петра Великого о возведении Данила Фаддеева, Николая Гуреева, Олега Свистова и Владимира Куликова в Потомственное дворянство. Это - дедушки мои! —Как, —удивилась кормилица,—вы дворяне? Странно, а с виду, как и мы, — простые люди, токмо больно уж богаты... А пошто тогда у вас крепостных нету —нанимаете народ? Таисия пожала плечами: —Не знаю, Таня. Папенька однажды маме сказал, что Вязники, это суть —слобода, сиречь, свободные люди тут должны проживать. Коль уедим в какой-нибудь Муром, тогда и наберём крепостных. Но никогда мы отсюда не уедем, а дети - как хотят! —А следующая рамка... —там что прописано? Тася читает: «УКАЗ. О размножении во всех губерниях льняного и пенькового промыслах...» — Далее государь повелевает всем со льном работать так, как это и происходит в наших Вязниках, —голосТаисии звучит горделиво. Радостно ей от того, что сам царь её родные Вязники другим в пример ставит. Так и говорит в своём Указе, чтобы люди пример с вязниковцев брали, 12
учились у них, как правильно работать надо, чтобы ткань на рубашки тонка была, а парус на кораблях крепче металла службу свою ветряную служил. —Надо же, —удивляется в который раз за сегодня Татьяна? —Государь... —и про Вязники? Ишшо и самых уважаемых стариков, коих всех знаю, в дворянское звание определил, указ-от отдельный прописал! Видать, большие заслуги наши старики имели, что из простонародья...—да и в дворяне! —Да, - поддерживаетдогадкиТатьяныТаисия: —Дедушка сказывал, что в далёкие страны посылал их государь, задание сложное провозгласив, но они всё выполнили с честью и домой возвернулись. —Атретья бумазея о чём? —неймётся Татьяне. Давно она уже вокруг да около ходит, всё стесняется спросить хозяевов, что ж там написано. Сама- то, как почти все вязниковцы, грамоте не обучена —и надобности не было: —Третий Указтож очень удивителен, —продолжает Таисия свою беседу на исторические темы, —да все с вязниковцами связанные. Бабушка Юля так мне сказывала: - Тася гордо рукою на третью рамку Татьяне указывает. —Вте годы, когда мои дедушки Данило, Николай и Олег со своими жёнами, с моими бабушками, значит: бабой Юлей, бабой Настей и с бабой Людмилой в столице жили и на тамошней верфи работали, дозволено было купцам русским токмо с иноземными торговлю, договорами письменно скреплёнными вести, а промеж собой... ни-ни!.. — Толково объясняет девушка, тщательно вникая в семейные легенды, что в их в домах чтут, как десять библейских заповедей: —Но уже тесно становилось нашим с иноземцами торговать. Россия большая —купцов много, сделки всё крупнее и крупнее становились, а законный вид им предать нельзя, дозволения нету. Вот купечество сопельки и жевало, в боязливости своей к царю с просьбой обратиться за позволением торговлю вести промеж собой грамотно, по закону.Анаши два купца Полуехтов иАрефьев не побоялися—и всю правду- матку государю и выложили: дескать, плохо, государь, в беззаконии торговлю большую вести —Указ требуется, дабы Договора меж русским купцами печатью государевой скреплены были, силу закона взяли. Вот, Татьяна, пред тобою тот Указ и есть, что вязниковцы у царя просили. Уважил он наших, да и все купцы российские Полуехтову и Арефьеву в ножки поклонились за разумное их деяние... - Тася помолчала, вглядываясь в Татьяну —доходчиво ли всё разъяснено? Кормилица руками всплеснула: —Что ж это получается?.. Сам царь-государь на Вязники наши взор свой устремлял, расположение своё манаршеское выказывая? Ай да ляпота,! Улыбается Таисия... и сама пред бумагами этими смиренно ходит, важность и значимость их сознавая. Вдруг засмеялась, хитро поглядывая на Татьяну, побожиться попросила, что никому не скажет: —Бабушка Юлия сказывала, что государь любил на коленях подержать маленьких вязниковцев, когда на верфь в гости приезжал. 13
Все сиживали: и дядя Ваня, и дядя Пётр, и дядя Георгий. Знамо дело, они тадысь еще младенчиками были. И вот кто-то из них, а кто, баба Юля не сказывает, взял, да и государю на колени надудонил. Дедушки все дружно на деда Георгия кажут, дескать, он — самый младший, он и «окропил» государя! —Тася вновь засмеялась: —Но сиё —семейная тайна. Мотри, Таня, никому... Татьяна «божится», три раза крестом себя осеня —ни за что! Клязьма ото льда освободилась, если и чуть раньше, то не намного. Начало апреля, а его артель уже повсеместно — от Богоявленского погоста да самого Гороховца на всех излюбленных, уловистых местах реки свои сети установила... —и пошла рыба. Ждали и окончания половодья, когда основная вода схлынет с низин многочисленных озёр и стариц, уйдёт в основное русло Клязьмы. Тогда не ушедшую с водой рыбу можно будет едва ли не ковшами черпать. Перед первым выходам на реку, случился у Григория разговор с супругом Татьяны —Василием. Он в толк взять не мог - как хватает сил у человека денно и нощно сну предаваться. Василий почему-то в дом не шёл, спал исключительно на сеновале. Устроил себе берлогу там и по нескольку дней не вылезал оттуда. А тут вдруг наладился в питейный дом похаживать. Ну кто из русских мужиков калеке рюмку не поднесёт? Бывало, так теми подношениями «наберётся», что еле до «берлоги» своей добредёт. А зима? А замёрзнет? Где-то листьев сухого табака добыл, то же, поди, сердобольные людишки «удружили». И запах у Фаддеева во дворе такой стоял, что воробьи мимо пролетали... —до чего ж вонюч тот дым был от курения зелья дьявольского. Григорию сказать постояльцу «не кури» не с руки как-то, —и так Богом наказан человек... Но постепенно злость начинала давить: как так может человек - ничего не делать? Сказал только Василию, что губит тот своё здоровье, о жене и детях не думая... Апро лень и спячку смолчал, сдержался. —Живи, как хочешь, но мне тебя жаль. Не за безрукость, а за убогость мысли, —сказал в конце Василию и пожалел: судя по глазам, тот ничего не хотел понимать, лишь злобно сплюнул, что означало: «Да пошёл ты!..» Уходя прочь, всё же со злостью подумал Григорий Данилович: «Как бы этот «обрубок» беды мне в дом не принёс, акромя дерьма ничего в нём нет... Не пожёг быдом без меня... —шестеро детей в нём. Надо бы емусказать: коль беду сотворит, возьмёт грех на душу, тадысь и я, у Богородицы извинения за грех испрося, четвертую поганца...» - подумал так, но на реку ушёл с артелью с камнем на душе. Успел лишь сказать работникам, что б поглядывали... Те без лишних объяснений всё поняли... Говорят иногда, что «сердце - вещун». Средь бела дня Григорий вдруг 14
сильно заволновался: как-то необычно сердце заныло, и мысль молнией сверкнула: «Мчись домой!..» Благо, на ближних омутах стояли —под берегом деревушки Глубоково. Шумнув своим рыбакам, что к утру будет, вскочил на кобылку и что есть духу в Вязники лесом помчался. Уже спускаясь к берегу с Мининой горы, увидел: в районе его дома пожар полыхает... Всё остальное —как в тумане: горел не дом - сеновал. Мужики с топорами, баграми и вёдрами носились по двору, не туша сеновал, лили на стены и крышу дома. Увидел Татьяну, стоящую поодаль от огня в окружении женщин-сосе- док. Мгновенно детей пересчитал, и отлегло: все шестеро —возле Татьяны! Сарай догорал, дом отстояли, не дав пламени на стены и крышу уйти, — залили водой. Мужики приволокли постояльца. МужТатьяны был весь в саже, лицо — в крови, рубаха порвана. Рассказывать начал сосед, чей дом недалеко слева находился. И хотя был он в сильном волнении, но злость из него пучками лезла: — Коня я, Гриша, чистил, как твоя Таисия прибежала. Кричит: пожар, сарай горит, дым из окна валит, а дверь изнутри закрыта. Аоттвово сарая додома —10метров. Сгориттвой —и мой гореть начнёт. Прибёг я быстренько, со всего размаху дверь вышиб и вот этого гада ползучего увидел, это он изнутри заперся, —тут сосед встряхнул «гада», а тот, глядя в лицо Григория, почему-то зло ухмылялся. —И этот злыдень, Гриша, по сараю с факелом горящим ходил и по углам сено поджигал. Козе понятно, коль четыре угла однова в сеновале вспыхнут... —пиши пропало, не потушим никогда!.. От возмущения сосед слов не находил, всё тряс и тряс поджигателя. Тот, как кутёнок беспомощный, болтался в сильной руке вязниковца, дрыгая ногами над землёю. Наконец, немного успокоившись, мужик поставил Василия, не забыв отвесить ему мощного подзатыльника. —Зачем? Зачем ты сарай поджёг? Сено не жалко, дети могли сгореть. И твои, и мои, —Григорий с трудом слова подбирал. В голове у него не укладывалось: как можно на своих детей и жену такую беду кликать? -Зачем? —ещё раз повторил, искренне не понимая мотивов поступка. —А затем, —шипящим звуком, —видать, сосед ему зуб в гневе выбил, факел отбирая. — Затем, Гришка, что очень хотелось мне спалить ваши Вязники целиком, как это счастливо случилось в семьсот третьем годе. Слыхал, небось? —и Василий кровь сплюнул Григорию на сапог. —Адетей твоих мне нежалко —ишшо наживёшь. Моихтутова ни одного нету! Вся её троица, - и калека презрительно рукой указал на Татьяну, - нагуленные без меня дети, ко мне никакого касательства не имеють! Танька энта, кормилица твоя, самая последняя потаскуха в Ярополе... 15
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4