Пашка поддакивает: —О,да!.. Непременно переест!.. Нетокмо плешь, но и внутрянкувсю!Дай волю —запилит! Ирина вступилась за женскую незавидную долю, за подругу свою, барыньку Ксению, она готова в огонь и воду: —Ой-ой, братик, тебе ли хорохориться! Цельными днями ворчишь, яко дед старый: то ему сено не рясно, то уздечки у конёв маловаты, «то рубашка коротка, то пятки земле кланяются»... —всё ему не так! —О-о-й, мамочки, не могу, —передразнивает, с нажимом на «о», неугомонный Зверев Иришу, - И эта туда же: еще и весу приличного не набрала, аужо мужиков поучать вздумала. —Ихитро посматривая в сторону Матвея, продолжил: —Сейчас скажет: «По-осмо-отри-тко-о на няго-о-о, и о-откеля- во-о-о тако-о-й выиско-олси т-о-о?!.» —Ну, точь-в точь, как Ирина сКсюшей промеж собой разговаривают, совсем своего волжского длинного и бархатного «о-о-о» не замечая, впрочем, как и все «волгари». Алексей свой московский «акающий» говорок так и не растерял, хоть и живёт на Волге уже более пяти лет. Молодёжь дружно засмеялась: больно хорошо у Алёшки говор девчонок получился. Девушки смеются громче парней... —Хорошо дома, уютно! Лишь Фаддейка, как мышь проглотил: насупился, всё ему не в радость, и смех девушек в душе праздничным колокольчиком не отзывается. Придавил груз сомнений парня: «...всё ли верно делаю, по тому ли пути иду? Разве потерпевший, судия и палач могут находиться в едином лице? Как потерпевший и судия —куда ни шло, но чтоб... палачом!.. Ещё месяц назад пусть пьяная, противная, ухмыляющаяся рожа, но живого Арсения маячила предо мною, а сегодня...» Пред глазами Фаддея упорно стояло, никуда не собираясь исчезнуть белее самого белого снега, покрытое зимним глянцем совсем мёртвое лицо, некогда бывшее Арсением, пусть ублюдка, недочеловека, упыря, но всё ж того, кого он знал как Куликова Арсения, своего земляка, жившего от него через три улицы... Асейчас, через день-два, ему, Фаддееву Фаддею, предстоит из живого человека сделать ещё одного мертвеца... —страшно... Вдруг вспомнился старый охотник, друг отца из Паустово —дед Никифор. Из его страшных рассказов явствовало, что волк, загрызший человека, ничего другого больше есть не станет—только за людьми и будет охотиться. «Этузверюгу надо как можно скорее изничтожить, бо беды не оберёшься...» «Ох, не стать бы мне таким волком-убивцем. Придёт время, и кому-то потребуется меня изничтожить, как того волка. Страшно... очень страшно... Как быть?.. И всё же... —нет! Я не волк. Я именно тот и есть, кто призван зверьё людоедское изничтожать, как бы мне страшно не было...» Подняв поникшую к груди голову, Фаддей осмотрелся: девушек не было, но с Алексеем тихо беседовал невесть откуда взявшийся Дима Шакиров. 122
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4