Не успел докончить Василий, как сильный удар по голове кулаком Григория речи его паскудные заткнул. И тот рухнул если не мёртвым, то и не совсем живым... Григорий подошел к Татьяне, спокойно взял на руки Фёдора и Фаддея, а девчонкам ласково сказал, что пора обедать. —Есть что в доме покушать, али в питейное заведение обедать пойдём? — и, держа сынов на руках, Григорий громко к соседям обратился: - Спасибо, люди добрые! Не позволили семье моей погибнуть, сто раз вам «спасибо», —и низко на все стороны, где соседи стояли, поклонился. — После воскресной службы всех вас прошу к нам на обед - общую победу над бедой праздновать будем. - И в дом за Таней и девочками пошёл - тяжело было в эту минуту на людях красоваться, хотелось детей в домашнем уюте обнять - напуганы они очень. Долго Василий в канаве грязной валялся, но все ж очухался, пешком в Сергиевы Горки ушёл к дальней родне... - может, примут. Обедали молча. Все делали вид, что кушают —еле ложками ворочали. Тася попросилась пойти с девочками к Гуреевым с ночёвкой, часто ночевали девчонки друг у друга. Дома большие - места хватало. Отец согласился: —Рыбки свежей побольше отнесите Гуреевым —недалеко, донесёте... — подумал и решил на телеге отправить своих в гости. И быстро кобылку запряг, три корзины с рыбой загрузил, вожжи Таисии подаёт: —Езжай, Тася, потихоньку, да малых не растеряйте. Шумно, с гомоном расселись и поехали. Кобылка лет уже как с пяток бегом не бегала - тихим, размеренным шагом шла. Григорий над ней смеялся: мол, гужевой транспорт для детей! Проводив детей, в баню зашёл, печь затопил, бочки с водой проверил... - полны. Окинув взглядом пепелище, зашёл в дом и сел в одиночестве чай пить—только сейчас ушли волнения, но нахлынуло недоумение: «Глупость какая-то: мужика кормил, слова худого не сказал... —и вдруг... на тебе: детей сжечь не жалко, как своих, так и чужих... Понятно, что инвалид, пьющий, табак курящий, но, человеческое же внутри должно у него оставаться?..» В столовую тихонечко вошла Татьяна. Мальчиков накормила —спят крепко. Села напротив —смотрит на Фаддеева: глаза припухшие, заплаканные. — Не надо плакать, Татиана. Молоко перегорит, чем парней кормить будешь?.. —Сказал, не вполне ещё отойдя от нахлынувшей не по своей воле злости, от переживаний за жизнь детей, сказал сухо, устало, но спокойно. По щеке Татьяны медленно покатилась слеза, ею незамеченная: —Мне очень горько и стыдно, Григорий Данилович, —начала говорить 16
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4