Кивнув на икону, висевшую в «красном» углу, Фаддей строго приказал: —Сними и заверни в скатерть. Борька жалобно смотрел на своего холопа, коий безропотно подчинялся постороннему: встав на стул своими грязными, самодельными из свиной кожи сапожищами, работник аккуратно снял и медленными движениями завернул икону «Взыскание погибших» в голландско-китайскую скатерть. Когда-то, лет пять назад, Борька хвастался на купалке пацанам, что его батянька прикупил по случаю в Нижнем Новгороде дорогущую и очень редкую, большую в размерах икону, отвалив за неё целых 200 рублей. Соврал хвастун: икона точно была большая, в позолоченной ризе с драгоценными каменьями, но стоила наполовину меньше. А всем купальщикам тогда совсем не понравилось, как Борька высказался по поводу их семейного приобретения: —Дороже нашей иконы на тыщщи вёрст округ нетути, во всех Яропол- ческих Храмах висит дерьмо, по сравнению с нашей! Ребята с неприятием подумали одном и том же: «Как можно об образе Богородицы со Младенцем говорить непотребным словом? Равносильно тому, что о папиньке с маминькой, а ещё и о Государе так выразиться... тьфу!.. Грех-то какой на душу ложится...» Под стать иконе перед ней стояла и лампада: тоже большая, но отлитая из чистого золота, весом не менее, чем с полфунта: —Отнесёшь на Минину гору матушке настоятельнице Введенского монастыря,— указав на завёрнутую икону, сказал крепостному Фаддей. Скажешь: Фаддейка подарил, а лампаду возьми себе, это тебе подарок от бывшего хозяина. Так, что ли, Борис? УКолбаковауже и страх прошёл, лишь злоба и ненависть кипела внутри: «Нихрена себе! Ввалился в дом, тать, да бедлам у самого Бориса Колбакова вжилище устроил, богатство его направо и налево раздаёт —это ж разбой!» Но сидит молча, трусливо хвост поджав, лишь глазёнками по сторонам зырк, зырк! Знает кошка, чьё мясо съела! Мощной оплеухой вдруг, ни слова не говоря, «наградил» Фаддей «собеседника», который от возмущения вставший было со своего стула, тут же оглушённый плюхнулся на место. Тоненькая струйка крови из носа медленно потекла по безусой губе Бориса, скатываясь по подбородку на пол. Из глаз текли слёзы, открытый рот жадно ловил воздух. Фаддей, всё так же молча, без единого слова вынул из кармана три каменных осколка и три не особо длинных куска верёвки, аккуратно разложил на столе перед Колбаковым. Затем долго смотрел на Бориса. Тот от испуга вначале глаза в сторону отвёл, затем и вовсе в пол упёрся взглядом. Фаддей поникшую голову грубо за волосы поднял левой рукой, правой указал на камни и верёвки: —Эти осколки, мил человек, были камнем, что повесила себе на шею моя 80
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4