—Вещи свои соберите, в бричку мне сносите, в монастыре жить будете, а дом я сожгу. Старушки радостно головками седовласыми закивали: —Сожги, милок, сожги! И не дом это вовсе —вертеп из преисподней... Тебе бы знать, чего мы тут насмотрелись! Сожги!.. —и стали каждая в свой узелок немудрёную одёвку увязывать —мало получилось. «Матушка! Прими, Христа ради, под опёку свою великодушную сих сестер твоих единоверующих. Век благодарен буду —любящий тебя Фаддей Фаддеев.» Лист свернул, старушке подал, сказал, чтоб передала настоятельнице Введенского монастыря. Усадив старушек в бричку, выгреб из кухонной плиты на пол ярко горящие поленья, по комнатам не пошёл, облил свой костёр тут же на кухне найдённым подсолнечным маслом —ярче загорелось. При выходе увидел две приличные шубы, укутал ими старушек — не ровён час, заболеют по осеннему времени. Стоя возле повозки любовался сполохами зарождающегося пожара — хорошо горит. Главное — соседи не загорятся: давно всё промокло на осенних дождях. Мимо мужик проходил, поздоровался с Фаддеем, остановился, горящим домом любуясь. Попросил Фаддея держать удар судьбы — не раскисать и духом не падать. На небо взглянул, выразив опасения, как бы ливень не затушил. Ещё и улыбнулся, дескать, дождь штука капризная: когда он нужен... —нет его, а вот когда не надо, он тут как тут! И уже, будучи изрядно промокшим, сказал, ни к кому не обращаясь: —Любой дом, ни приведи Господь, загорись —вся деревня сбежится тушить... сюда ж никто не придёт... ей-ей, никто... — И пошёл неспешно, обернувшись, ещё раз громко крикнул: —Не боись, паря! Никто не придёт... Дом горел громко: полыхали стены, крыша, окна и открытые ставни, наконец, вспыхнуло и крыльцо —то был последний предсмертный вздох многим ненавистного жилища двух подлых вязниковских убийц. Иного приюта в Ярополе у них не появится, и жители напрочь их забудут, как забывается всё плохое, мерзкое и смрадное. Двух стареньких женщин, что некогда имели несчастье проживать в этом доме Фаддей доставил в монастырское подворье. Остановив бричку возле трапезной, внёс внутрь узлы старушек, затем чуть ли не на руках их самих и, усадив на скамью, напомнил о своем письме, которое надо передать матушке настоятельнице. И уехал. Спуск с Мининой горы оказался гораздо легче, чем подъём —коняжка легко спустила бричку с крутизны, въехала на Соборную площадь. Свернув наулицу, тянувшуюся рядом с подъёмом на горуТрудовую, приехали кдому Бориса Колбакова, с крыльца которого уже хорошо была видна и фабрика. —Хорошо устроился, —ухмыльнулся Фаддей, —не дом, а домина, тут тебе и работа, живи - не хочу... Ну-ну..., посмотрим, —и сплюнул в сердцах. 77
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4