—Коль ты мне мену предложил, то и я в стороне не останусь, но у меня свои условия: жизнь моей Аннушки я меняю на жизни троих ублюдков — Колбакова и двух Куликовых. Так что, Боренька, успокойсь —бить тебя не стану. Убью тебя сейчас, дом спалю до тла, а друганов твоих, когда в Нижний приеду, порешу... Всё честно, всё по нашей с тобой договорённости. Хотел, правда, утопить тебя в Клязьме, прямь рядом с таможней, где с камешком на шее утопла Аннушка, — Фаддей ободряюще посмотрел на обезумевшего от страха Колбакова, и очень миролюбиво продолжил: — Думаю, тебе помнится сказ про то, как дед мой в ранней юности быка кулаком убил? По детской дурости всё проверить хотел: а я сумею быка так же убить? Не испробовал токмо из жалости: за что невинное животное его скотской жизни лишать? Не за что. Авоттебя лишить твоей скотской жизни мне на роду написано, так что извиняй... Борька уже мало что соображал, слёзы двумя ручьями текли по щекам. Фаддей жалостливо взглянул на Бориса, молча лежащие на краю стола осколок камня и верёвицу бережно в левую руку взял, протянул дядьке Лукичу, попросил подержать и освободившейся рукой отодвинул стул на котором сидел, поднялся во весь рост, правую руку сжал в кулак (Борька от страха закрыл руками голову) и... со всего размаху саданул по столешнице! Дубовая доска вершковой толщины переломилась, толстенные точёные ножки стола во все четыре стороны обломками разлетелись, и надвое разделённый стол рухнул на пол. —Наверное, убил бы, —внимательно рассмотрев «столовое побоище» и удовлетворительно хмыкнув, произнёс Фаддеев. Борька вдруг резво вскочил со своего стула и шустро нырнул в соседнюю комнату, по всей вероятности, в свою же спальню. Лукьяныч, сидевший в углу с завёрнутой иконой засмеялся: —Дык, никуды ж и не убёгнет из спаленки —ставни-то я не отпёр, не велено их отпирать, прямь, до начала мая и не велено, —сказал со смехом, но и как бы извиняясь, что «не отпёр». —Нетли, дядя, ружья у него там, али пистоли какой-никакой? Шарахнет по нам внезапно, и поминай, как звали. Али отобъёмси? —насмешливо спросил Фаддей, но с двери взгляда не убирал —ко всему был готов. Не успел Лукьяныч ответить, как дверь с шумом, так обычно открывают плохо воспитанные люди — пинком ноги, распахнулась, и из комнаты выбежал Борька. Он уже поменял дорогой халат на простую рубаху и какие- то несуразные до колен штаны. В правой руке держал кривую турецкую саблю, а левую вооружил длинным кинжалом одного из кавказских разбойников. Как это холодное оружие из турецких далей и кавказских ущелий в Вязники попало, уже никому не ведомо. Но Фаддей и дядя Лукьяныч видели только перекошенное злобой и дьявольским бешенством лицо Бориса. 82
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4