разнесчастный, - и даже скорее всего, знает... —опытная же мамка (третьего выхаживает) какие-то хитрости бабские: всякие там кашки-малашки, взвары-кисели, подкормки-закормки. Это мне, мужику, сейчас одному бы —хоть ложись да помирай —ничего не смыслю в детском уходе. Амыть- пеленать ребетенка? Баюкать-усыплять? Да мало ли чего еще требует к себе кроха рожденная? Тут с ним ежеминутно быть надо рядом, пока это... - на ноги встанет да побежит!..» А коник Фаддевский все веселее трусит к дому, чувствуя запах стойла родного. Уже и Толмачево проехали, сейчас сворот к реки и вот оно, не более чем с полверсты от самого центрального Клязьменского Венца их подворье. — Отворяай, девки, ворота... - пополнение прибыло!.. Девки: старшенькая Таисия, пятнадцати годков —барыня уже, и постреленок, двенадцатилетняя Ксения, —давно уже на крыльце все глаза проглядели: «Пошто так долго тятенька тетку к Фаддеюшке не везет. Можа, не приглянулась вовсе, злая да старая? Братик-то уже который день плачет, по мамке скучает... Авот и коник с полной телегой. Ну, слава Богу, дождались!..» Коновязьусамого крыльца, конь и встал рядом, без команды, не впервой. Вмиг телега опустела. Григорий повел народ в дом. Минуя сени, прихожую и кухню, оставив всех знакомиться в зале, ввел Татьяну в свою спальню, а ныне жилище Фаддея. Просторная комната о двух застекленных окнах, посредине обширная двуспальная деревянная кровать, напротив огромный комод, справа от края кровати качалась на металлическом крюке, ввинченном в потолок люлька, в которой и лежал младенец. Он не спал безмятежно, как полагалось бы новорожденному. Тихонечко, еле-еле слышно постанывал. Плакать-над- рываться, по-видимому, он давно устал, —обессилила кроха, и медленно, но верно едва начавшаяся жизнь покидала бренное тельце. Стремительно скинув с плеч свой зипунишко, Татьяна бросилась к люльке. Бережно взяв мальчика на руки, положила на кровать и распахнула пеленки. —Изверги, что же вытворите, несмышленыши?.. —Едва слышно, помертвевшими губами прошептала женщина. —Еще день, от силы два... Действительно, лежал перед отцом весь уже опревший ребенок, вокруг пупка образовывалось покраснение, грозившее вот-вот перейти в нагноение. Ужасное, печальное зрелище неумелого ухода за новорожденным. Те две-три секунды, что находилась Татьяна в шоковом состоянии показались Григорию вечностью. Степень его растерянности и подавленности была безгранична, великое отчаяние сковало возможность хоть что-то соображать, и впервые в жизни руки не так уж и молодого отца обессиленными плетьми повисли вдоль некогда крепкого рыбацкого тела. —Таня, спаси его, —не промолвил, простонал и сел на пол, в глазах — слезы, коих доселе никто и никогда у Григория не видел. 9
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4