Владимир Солоухин ВЕТЕР СТРАНСТВИЙ Очерки Советский писатель Москва •1960
ТЕРНОВНИК Лето, проведенное в служебной суете и городской толкучке, подходило к концу. Во второй половине августа я спохватился, что не удалось ни покупаться, ни побродить по земле, ни поработать, за полдня оформил отпуск и на другой день уехал в родное село. Захолодало еще в июле, а в день отъезда в Москве стояла чистая осень со злыми рывками холодного ветра, с брызгами почти ледяного дождя, с низкими, темными облаками. Но погода не пугала меня. Родные места хороши в любую погоду — лишь бы в доме было тепло да хорошенько светила по вечерам поставленная на перевернутый горшок десятилинейная лампа. В освещенном лампой желтоватом пятне так заманчиво выглядит чистая, ждущая слов страница. А по краю стола и на стуле, что возле кровати, лежат любимые, отобранные из самых отобранных, книги. Отбор их проверен годами и поэтому точен и строг. В седьмом часу утра чернота запотевших оконных стекол размывалась, начинала сереть, бледнеть и как бы стекала с каплями мороси, давая возможность увидеть порядок бревенчатых изб с большими округлыми ветлами почти перед каждой избой. По крапинкам на луже, постоянной перед окнами нашего дома в более или менее дождливое время, легко опреде3
лять, идет ли, сыплет ли дождичек, или просто так после ночного дождя и сыро и мглисто. По дороге на речку, в Николай-Петровом прогоне встречался я с северным ветром. Он не то чтобы сильно, но устойчиво дул день за днем, отклоняясь на самую малость то к Прокошихе, то есть к востоку, то к Негодяихе, то есть к западу. Растянувшись меж Прокошихой и Негодяихой, зубчато стояла сама Журавлиха— замшелый матерый лес, с белой колокольней в случайном проеме среди темной сосновой зелени. Из-за Журавлихи и бил в меня ветер, едва заходил я в ведущий к реке прогон. В прогоне, усилиями самой ли Глафиры, сына ли ее Шурки, громоздилась высокая баррикада из гремящих листов кровельного железа, которую каждый раз мне приходилось частично разбирать, а потом собирать снова. Сначала я не мог понять, зачем они нагромоздили ее, но, увидев красные ленточки, привязанные то тут, то там к садовым деревьям, а то и к колышкам, вбитым нарочно, догадался, что повадилась в это хозяйство лиса, и, наверно, немало кур и цыплят перетаскала она уже в свою нору прожорливым бойким лисенятам. К самому огороду Глафиры подходила высокая, сильная картошка. Из нее-то и творила рыжая хищница свои осторожные, точные, как выстрел, набеги. . . .Для создания стихов, для самого их зарождения нужна раздумчивость, нужно, чтобы жизнь имела раздумчивый ритм. Приехав в деревню, нужно целыми днями бродить по окрестностям. Дня четыре обильно осыпается с души разная московская шелуха. Потом появится то строка, то какой-нибудь образ, а там и пойдут стихи. Но теперь мало было бы одной раздумчивости, ибо работа над прозой требует стальной дисциплины. Вот почему ежедневно, в семь часов утра, потрясая алепинских жителей и наводя их на домыслы, может быть и не лестные для меня, я выходил на северный ветер, в прогон, ведущий к реке. Под горой у реки, в глубокой низине за ольховыми кустами, было потише. Не казалось таким уж страшным стащить и куртку и рубаху с тела, еще не остыв4
шего после сна. Нельзя было только снимать сапоги, потому что холоднее воды и ветра была сырая, с поредевшей травкой земля. Первые пожелтевшие листочки, слетая с высокой кургузой ветлы, ссохшиеся в этакие невесомые продолговатые лодочки, разбегались по омуту, подгоняемые струями ветра. Вода покрывалась мелкой рябью, как бы мурашками, как бы и ей самой было неуютно и зябко. Уже по-осеннему становилась прозрачной вода. Разная взвесь, что бурно развивается в летней воде, подмучивая, подцвечивая ее, опадала теперь на дно, и гораздо глубже, чем раньше, видны были в воде обросшие коричневой мутью подводные стебли растений. Каждое утро, как только я подходил к узенькому мелкому местечку, по которому вода, тихонько побулькивая, бежит, впадая в омут, несколько щурят, как черные молнии, бросались с мели, исчезая в студеной глубине. Блажен деревенский человек, который, обладая завидной непосредственностью, купается только тогда, когда ему действительно жарко и когда ему действительно хочется лезть в воду. Что из того, что незнакома ему обжигающая радость утреннего осеннего купанья! Сколько раз собирался я захватить с собой дощечку, или какую-нибудь фанерочку, или хотя бы обыкновенное полено, чтобы можно было становиться на него босыми ногами, постоять возле воды, поколебаться, прежде чем решишься на главное. Широкие резиновые сапоги снимались самыми последними, а надевались самыми первыми. Дощечку я, правда, один раз все же принес, но на другой день обнаружил ее мирно плавающей у противоположного берега в осотке. Это было как впервые увиденный Робинзоном Крузо человеческий след на песчаной отмели: значит, кто-то и кроме меня бывает на реке в этакую пору. И за тысячу рублей не полез бы я в воду среди бела дня, а тем более к вечеру. И подумать жутко об этом. Утром же какое-то такое состояние всего организма, что вполне возможно и залезть, но когда прыг5
нешь в конце концов, а через мгновение каким-то чудом окажешься снова на берегу, нужно следить лишь за тем, чтобы оказаться именно на этом берегу, где одежда, а не выскочить сгоряча на другой. Тело потом долго хранит впечатление не холодной воды, а крутого кипятка, после которого нечувствительными кажутся и самый северный ветер и сама ледяная земля. И уже невозможно вспомнить и представить, какой же ты был до прыжка в воду. Шагах в ста от тропинки, которой идешь обычно, перекинув полотенце поверх стеганой курточки, плотники строят новую школу. Каждое утро, когда я прохожу на реку, их еще нет возле сруба, а когда иду обратно, они уже что-то обсуждают там, примеряют бревна, стучат топорами. И каждый раз обыкновенно Михаил Михайлович с Брода непременно окликнет меня: — Володь, а Володь, как это так, мы в шапках, а ты купаться? — Так ведь и я в шапке. — Наверно, как из воды — четвертинку в себя. Иначе — погибель. .. — Пить нельзя, нужно дело делать. — Разве четвертинка делу помеха? — искренне удивлялся Михаил Михайлович. Тетя Агаша, встретив меня в прогоне, посмотрела сочувственно и пропела с бабьей жалостью в голосе: — По-о-мрешь! Больше всего я боялся простудиться днем, случайно, в лесу ли, полежав на сырой земле, на сквозняке ли после горячего чая. «Ага, — сказали бы тогда алепинские жители, — все-таки докупался!..» Каждое утро после реки голосом, не терпящим возражений, я говорил самому себе: «К станку!» Станок мой представлял из себя старый покосившийся стол, который прежде был желтым и у которого прежде опускалось и поднималось крыло. Но так как складные ножки, поддерживавшие крыло, давно отвалились, то я и приспособил под него фанерный ящик, любезно подаренный мне продавщицей нашего магазина Лидой Жиряковой. Но стол и ящик не со6
ставляли еще станка. Это было лишь его основание, как бы станина. Упомянутый выше перевернутый горшок с керосиновой лампой на нем, высокая стопа чистой бумаги, три низеньких стопочки трех разных начатых мною работ, записные книжки и конверты — все это разложено по краям стола, образуя как бы подкову. На рабочем месте, внутри «подковы», лист бумаги и авторучка на нем. Листы по одному поступали из высокой стопки на рабочее место, а с рабочего места через некоторое время перемещались в одну из трех низеньких стопок. Таким образом станок работал в течение нескольких утренних часов. .. .Год был грибной. Было бы смешно вместо обычной трехчасовой прогулки не идти в Самойловский лес, вооружившись просторной кошелкой и гибким столовым ножом. Еще в первый день по дороге с реки я набрал целую фуражку крепких, круглых от молодости своей, нежно-розовых снизу шампиньонов. Мать моя испугалась и никоим образом не хотела дотрагиваться до «поганок». По счастью, у меня в чемодане оказалась книга Б. П. Василькова, изданная Академией наук СССР. Называлась она длинно: «Съедобные и ядовитые грибы средней полосы европейской части СССР». Пониже стояло: «Определитель». Долго вчитывалась старушка в скуповатые деловые фразы: «Шляпка сначала полушаровидная, под конец до плоско-выпуклой, суховато-белая, с мелкими и тонкими буравчатыми волокнистыми чешуйками (иногда почти незаметны). Пластинки сначала розовые, под конец черно-бурые. Ножка обычно короткая, толстая, плотная, белая, с нерасслаивающимся кольцом. Мякоть белая, на изломе слегка розоватая. Споры — 7—8 X 4—5... На перегнойной почве, навозе, на мусорных кучах, в огородах, близ жилищ, на выгонах; обычно группами. Очень часто и иногда довольно обильно. Июнь — сентябрь. Съедобен, второй категории; свежий, маринованный. (Рис. 52)». — Ну вот, я и говорю, что поганка, — был сделан вывод из всего прочитанного. — Вишь, где растет — на навозе, на мусорных кучах. Поганка и есть! 7
— Но написано, что съедобен, да еще и второй категории, значит после белого да рыжика следом идет. — Написано там, что споры. Спорят, значит, люди, есть его или не есть. Нет, сынок, мало ли хороших грибов в лесу. Шампиньоны все же были поджарены, причем в сметане, как и положено быть. Когда распространяющая аромат сковорода была водружена на стол, случилось зайти к нам в дом кузнецу Никите Васильевичу. Он неделю назад «разрешил себе» и теперь никак не мог выйти из круга и попасть «на стезю». Но видно было уже, что если продержаться ему дня два, то, может быть, и выйдет, и попадет. Поэтому на все его и «Христа ради», и «Христом богом прошу», и «ну, маненечко», «ну вот с эстолько...» мать моя отвечала непреклонностью. Вконец отказать было все равно невозможно, и тут-то кузнец и закусил шампиньонами. Он ел их с недоумением и вскоре начал удивляться вслух: — Что за гриб? Не рыжик, не белый, а вкусней ничего не едал! — А знаешь, на навозе, белые такие растут, а снизу бывают черные... Сказав это, я ждал, что кузнец побежит сейчас к тазу, зажав рот, как бывает в деревенских рассказах, когда кто-нибудь съест по ошибке, например, лягушку. Но Никита Васильевич никуда не побежал. — Эва, вкус-то какой! А я семьдесят пять лет мимо их ходил да ногами сшибал. А они — эва!.. Теперь буду брать, да только Дарья моя уж очень брезглива. Придется самому жарить. Я отлично знал, что в лес за грибами надо идти рано-рано, на рассвете, тогда и возможен успех. Однако обстоятельства не позволяли мне выходить из дому раньше двенадцати часов. Пока я в это время шел до леса, мне попадались обыкновенно три-четыре женщины с полными ведрами одних белых да ватаги две мальчишек. С этими я заводил разговор, который начинался с одного и того же вопроса: где собирали?
— Мы уж сегодня по третьему разу, — отвечали мальчишки. — На Василёвской стороне были, в Дерябе были, на Миколавке были. — А на Миколавке верхом или низом шли? — А мы верхом и низом. Нас много, мы везде были. Понятно, какие чувства овладевали мной в эти минуты. Хоть не смотри совсем на крепкие светло- коричневые шляпки, плотно наложенные мальчишками в корзинки да в ведра. Понятно также, что, зайдя в лес, я то и дело натыкался, увы, на следы грибов, а не на самые грибы. Там валяется обрезанный корешок, там — грибная стружка: очищали корень от земли, там — изрезанная червивая шляпка, там — беленькие ровные кружки среди мха от грибов, срезанных аккуратно и с толком. Хвоя под елками вся изрыта, перекопана пытливыми мальчишечьими пальцами. Впрочем, в первый раз зайдя в лес, я сразу же набрел на такое количество маслят, которые пренебрега- лись местными жителями, что за полчаса нарезал целую кошелку. Маслята росли то длинными вереницами, вьющимися по зеленым опушкам, то стояли один от другого в пяти-десяти шагах, то сплошной массой, так что и ходить приходилось прямо по маслятам. — Ну что же, и маслята тоже грибы, — как бы утешала меня мать, видевшая перед этим у соседей россыпи белых, — и их тоже хорошо и сушить, и мариновать. Носи, сынок, носи, а там, глядишь, и беленький попадется. На другой день я заметил, что не одни маслята остались в лесу после утреннего нашествия грибников. Никто не трогал, например, сыроежек. А они росли боровые, с крепкими твердыми краями (обычно ведь окрашиваются края), то малиновые, то густосерые, то с зеленцой, то и вовсе синие. Густо-розовые, с бледными кольцами волнушки красиво выглядели в зеленой траве, но и в темной тени под елками не теряли волнушки своего вида. Молодые подосиновики, или, как их у нас называют, челыши, среди серой про9
шлогодней листвы, как сказал бы художник, ну просто кричали, бросаясь в глаза темно-алыми своими шапчонками. В момент, когда срезаешь один гриб, обязательно в глаза бросается другой, стоящий поодаль. Срезаешь другой, а в глазах уже третий... Огромные мухоморы создавали под старыми елями, под которыми ни травы, ни хотя бы прошлогодних листьев, такие таинственные, такие сказочные уголки, что хоть сейчас снимай кино про какого-нибудь там мальчика с пальчика, да про бабу ягу, да про избушку на курьих ножках. А однажды забрел я в такое место, где была только голая черная земля и было темно, потому что ровные, как одна, ели плотно переплелись и перепутались замшелым лапником. В полумраке водили хороводы, образуя большие правильные круги, бледные, на тонких высоких ножках грибы, и каждый круг был не меньше десяти шагов в поперечнике. «Ведьмины круги» называет народ такое грибное сборище. И поделом называет. Грибов разных было так много, что первые дни я не успевал даже углубиться в лес, как посуда моя наполнялась и нужно было идти домой. На третий день все же решил и я, по примеру ребятишек, пренебречь всевозможными второсортными грибами и начать охоту за белыми. Все «белые места» с детства знакомы мне. Но, как и нужно было ожидать, оставались мне теперь одни оборыши, по случайному недогляду уцелевшие, особо надежно спрятавшиеся за еловыми ли ветками, за сухим ли пнем, в густой ли траве. Тем дороже был каждый найденный гриб. Но было еще одно место, которого — теплилась надежда — не достигали деревенские ребятишки, а тем более падкие на всякие лесные страхи бабы. Полчаса продирался я сквозь такой плотный, такой густой, такой непроглядный орешник, сдобренный к тому же мелким осинничком, что невозможно было следить за направлением. Только постоянно разрывая руками спутавшиеся ветви, отгибая упругие хлесткие ореховые лозы, подныривая, низко нагибаясь под зеленый полог листвы, можно было продвигаться вперед. По прошествии получаса попался первый широкий и глу10
бокий буерак. Отцветший теперь кипрей, осыпавшаяся теперь малина и начинающая жухнуть теперь крапива заполоняли его склоны и дно. На самом дне, где весной и в дожди сочится по узкому руслу необильная водица, начался бурелом. Деревья лежали поперек ручья, образуя лавы разной высоты, а высохшие ветви деревьев то касались воды, то повисали в воздухе, не доставая дна буерака. Преодолев все это, я поднялся наверх и пошел забирать вправо, через поляны, зеленеющие крупными листьями ландыша. Дикие, нехоженые начались места. Буерак этот связан в разных деревенских историях с поселением там разбойников да бандитов, которых на самом-то деле давненько не слышно в наших краях. Крупица правды заключается в том, что в войну скрывались там в убогой землянке два дезертира. Как только кончились заросли ландыша и пошли среди негустого подлеска редкие толстые ели, так под первой же елью и встретил меня белый гриб. Он был в той поре, когда нельзя его назвать молодым, но и червивая старость еще не прикоснулась к нему. Один он мог уже вознаградить меня за все труды. Но, нагнувшись за ним, я увидел еще два сразу, а там еще три, а там еще и еще... Кто-то засмеялся рядом со мной довольным, счастливым смехом. Я оглянулся было, но тут же сообразил, что засмеялся я сам. Корни матерых елей, расходясь в разные стороны, слегка взбугрили землю так, что угадывался их путь под землей. Около этих корней и росли главным образом белые грибы. Казалось странным и несправедливым, что такая красота, такая законченность создана природой всего лишь на один-два дня. Потом шляпки начнут меркнуть, мокнуть, покосятся, свалятся набок, начнут расползаться в кисель и, наконец, исчезнут, частью высохнув, частью впитавшись в землю. Очень часто находил я одни лишь ножки грибов со следами острых беличьих зубов. Значит, шляпка сгрызена, унесена, где-нибудь наколота на высокую ветку и там сушится впрок для зимнего голодного времени. Теперь каждый день методически я приносил кошелку грибов. Мать сортировала их: которые в солку, Н
которые в мочку, которые в сушку черную, которые в сушку белую, которые мариновать, которые и просто поджарить. Большая русская печь вся была заставлена разными противнями да железными листами, на которых сушились грибы, горшками да чугунками, в которых они варились. В шутку мы назвали все это «заготовительным трестом «Главгриб». Тут подошли для моих главных конкурентов занятия в школе, и я мог уже из ближнего леса, не забираясь в глухомань, носить столько белых грибов, сколько мне было нужно. Но душа тосковала по самому любимому грибу — по боровому рыжику, который пока не появлялся, а те редкие, что попадались на Миколавке, — казалось, из самой земли вылезают уже трухлявыми, гиблыми от червяка. Еловых, зеленоватых, хрупких рыжиков было много, но куда тем до боровых! В этом году я должен был проверить одну историю, связанную с рыжиками. Как-то раз зимой в Москве к нам постучалась лет шестидесяти пяти женщина. — Здравствуйте, я лесная бабушка, — просто сказала она. — Можно? — Заходите, но каким образом... — Я ваша читательница, принимайте, занимайте разговорами, ухаживайте. Проживу у вас два денька. Лидия Ильинична была женщина добрая, культурная и, как следствие этого, недокучливая. Впоследствии выяснилось, что она, работая бухгалтером в разных лесхозах, всю жизнь жила по лесам да по лесам и вот теперь не может без леса. Постоянно снимает она угол в крестьянской избе под Александровом и в летнее время сутками пропадает в лесу, где, случается, и ночует. Для знакомства она расставила перед нами на столе несколько бутылочек с напитками разных цветов и оттенков. — Это черемуховое вино, — пояснила лесная бабушка по мере доставания бутылочек из сумки. — Оно для желудка полезное. Это из черники, это брусничное, это малиновое, это земляничное, это из костяники. ,, Скажу я вам, что одна только клюква неспо12
собна давать градусов, остальные ягоды все дают. Прошу дегустировать. Дегустация бабушкиных вин доставила нам много удовольствия, да и разговор после этого пошел живее. Тут и коснулось дело грибов. — Конечно, если на зиму, впрок, то рыжики солить нужно. Но когда сегодня съесть, неужели что- нибудь делаете с ними? — Отвариваем. Жарить тоже неплохо. — Это назову я варварством. Рыжик — единственный гриб, который создан для того, чтобы съесть его свежим, сырым и желательно — не выходя из лесу. А дома так я насыплю соли ему на решетку, подожду час или два, пока соль растает, и ем с картошкой. Ничего не может быть лучше и вкуснее. В лесу нужно насадить гриб на прутик, обязательно решеткой кверху, на решетку насыпать соли, держать над огнем или углями, пока соль не растает и не начнет пузыриться. Разве можно сравнить с таким грибом хотя бы и кровавый бифштекс? Дело было, как я сказал, зимой. С тех пор и жило во мне нетерпение попробовать рыжики по бабушкиному способу. Теперь настала пора. Сырой, хорошо обмытый рыжик, посоленный мелкой солью на решетку и оставленный так на два часа, аппетитно хрустит, не имеет запаха и вкуса сырого гриба, пахнет свежестью, хвоей и как бы легким морозцем. Оставленный мною до утра, гриб темнел, запах сырого гриба проступал гораздо резче, и вообще все было не так, как вечером. Что касается жаренья рыжиков на костре в лесу, то ведь здесь дело не только во вкусе. Я обмолвился вначале, что дни стояли сырые, ветреные, преимущественно с ветрами северных направлений. Пока идешь полтора километра полем — зябко и неуютно кажется в мире. Но как только опушечные деревья, приняв немного косматые ветви, пропустят в полумрак лесного шатра, сразу становится тихо, тепло и по-своему даже уютно. Если же прыснет дождь, тотчас забирайся под полог нескольких старых елей, перепутавшихся между собой, и там никакой дождь не страшен. Вверху ше13
лестят водяные капли, рядом в просвете меж ветвей сверкают дождевые струи, а здесь совершенно сухая, годами накопившаяся хвоя (даже пружинит слегка), можно при желании и выспаться. Посидишь, посидишь, слушая дождик, да и затеешь теплинку. Дымок сейчас же наполнит, как все равно комнату, пространство под елями и пойдет выбиваться наружу, где его начнет трепать ветерок, и сбивать, и расчесывать водяные струи. Теплинка разгорится наконец и горит бездымно, а от дыма остается под елями только приятный запах, и не спутаешь запах осеннего дыма с дымом весны или зимы. Если есть в кошелке хотя бы три рыжика, нужно немедленно вырезать сырой прутик и, насадив рыжик на острый конец прутика, ножкой кверху, посыпать на решетку соль и сунуть рыжик в огонь, лучше всего так, чтобы обогревало его не только снизу, но со всех сторон. Всегда в теплинке найдется окошечко, через которое и просунется прутик во внутрь ее. Через некоторое время соль начнет плавиться и даже как бы кипеть. Это значит — гриб готов. Когда вы съедите один такой гриб, то, верно, не прекратите занятия до тех пор, пока в корзине вашей останется хоть один рыжик, если даже дождик давно прошел и нужно идти дальше, на новые грибные места. .. Между тем все ближе и ближе надвигалась осень. Листья деревьев, правда, еще не теряли цвета, редко где вспыхивали и гасли робкие огоньки осиновых листьев, но сады давно уж опустели. Да и что там было в наших садах? Смородина и малина сошли и осыпались, рябина не уродилась в этом году. Были, правда, яблочишки, и довольно обильные, но сады в предвоенный год хватило таким лютым холодом, что все они погибли. У нас из двадцати шести яблонек осталось не то три, не то четыре. От пней погибших яблонь пошли побеги и выросли молодые яблоньки и стали плодоносить, но я уж не узнавал своих любимцев. Там, где была сахаровка, родилось теперь черт знает что, какой-то маленький, вяжущий, кислый плод, который не только что съесть с наслаждением, но и в рот взять не хочется — яблоньки одичали. 14
Этих одичавших яблочишек валялось у матери полно: и на полу, и в сенях, и в чулане, и не знала она, что с ними делать. Выбросить — словно бы и жалко; есть — не переесть; продавать — никто не купит, да и что они стоят. Придумала она их сушить, авось когда-нибудь сгодятся. Короче говоря — нечем было полакомиться в саду в эту осень. Тем не менее я каждый день ходил в сад. Я ждал созревания великолепной нашей северной, ни на что не похожей ягоды — терновника. Старые кусты, разросшиеся до деревьев, с большими наростами коричнево-прозрачного клея, были осыпаны черными, с матовым налетом ягодами. Но ягоды были еще жестки, неимоверно вяжущи и кислы на вкус. Обыкновенно мне удавалось, перетрогав десяток-другой ягод, найти две или три помягче, да и то относительно помягче. Но все было впереди. Неделя, другая — и совсем поспеет терновник. Не знаю, за что я люблю эту ягоду больше других. Есть в ней какая-то суровость и терпкость, под стать осенней погоде северных наших краев. Еще и то хорошо, что созревает терновник перед самыми морозами, когда совершенно нечем поживиться ни в лесу, ни в огороде. Он да еще рябина. Я заранее предвкушал, как буду рвать терновник через неделю-другую, но тут случилось обстоятельство, которое повернуло ход моей размеренной алепинской жизни и даже совершенно нарушило его. Предвечерняя прогулка в этот день не принесла радости. С горы, на которой стоит наше село, можно смотреть на необыкновенно красивые закаты: то как бы клубится за Журавлихой плотный сиреневый пар, то сквозь разрывы и щели меж облаками пробивается клочковатое малиновое пламя, как бы из окон горящей избы, то сквозь серые тучи, истлевая, проглядывают, покрываясь пеплом, горячие красные угли. Но вот уж сколько дней не было у нас никаких закатов. Правда, сегодня появился узкий просветик между зубьями леса и студенистой массой туч, но оттуда резануло таким холодным светом, такой сверкающей белизной, таким потянуло холодом, что, теплее запахнувшись, 15
я скорей пошел домой. А дома ждала меня телеграмма: «Летняя жара. Домик на сваях. Синее море десяти шагах. Пиши Афон, до востребования». Дело было в том, что, устав за зиму от возни с детишками, моя жена давно собиралась съездить на берег Черного моря, дабы отдохнуть и набраться новых сил. Она собиралась ехать туда с подругой, но я не знал в точности, выехали ли они из Москвы или все еще собираются. Неожиданно полученная телеграмма положила начало целому ряду новых... нет, не приключений, конечно, так же как нельзя назвать приключениями все описанное на предыдущих страницах, но, скажем проще, целому ряду новых впечатлений. Я не. вижу, почему впечатления должны иметь меньше права быть записанными на бумагу, чем приключения самые невероятные. «Как, —думал я, — неужели теперь, когда вокруг такая сырая, такая холодная, такая темно-серая осень, неужели в эту самую минуту возможны ярко-синие краски, щедрое солнце, летняя жара и белые-белые чайки? Неужели вместо этого, раскисшего под дождем суглинка есть мелкая, обкатанная волнами галька или оранжевый песок, на который набегает зыбкая си нева?» Всю жизнь я был не то чтобы противник юга, но домой, в Алепино, мне хотелось всегда сильнее и острее, чем в Афон или Ялту. В Москве я никогда не мог бы предпочесть родного села далекому югу, но теперь, когда я уже находился в селе, мне вдруг захотелось тепла и яркости. Возникла галлюцинация: сильно и реально запахло морем, как будто именно оно было за окном, а не черный ветер, рыскающий в сырой траве и листве. Этот проснувшийся в памяти запах моря и решил дело. «При желании завтра я могу быть там. Неужели завтра? Так просто, так быстро, тогда почему бы и не сделать этого?» С этой минуты сознание начало работать на то, чтобы задним числом всячески оправдать невольное движение души. «А как же работа, неужели забросить? Подумаешь, 16
работа, можно снять там отдельную комнату и работать не хуже, чем здесь». Очень осторожно я сказал матери, что завтра мне нужно будет съездить в Москву, на одну неделю, не больше. Бумаги все останутся разложенными на столе, трогать ничего не нужно. — Как знаешь, —только и сказала мать. —А бумаги, может, взял бы. Мало ли чего, вдруг задержишься, дела какие... Содержание телеграммы ей, конечно, было известно. — Нет, нет, все останется на месте и будет ждать меня. Не беспокойся, я скоро... Я ведь искренне верил и сам, что уезжаю на одну неделю. — А рыжики как же? Сказывала Маруся Кузова, что боровые в прокошинских елочках пошли. Бельевую корзину принесла... И терновник поспеет скоро. — Мама! Я же сказал, что вернусь через неделю. Никуда не денутся ни терновник, ни рыжики. В эти дни колхозные самосвалы беспрерывными рейсами перекачивали картофель из села в город. Первый рейс начинался обыкновенно в девять часов утра. С ним-то и удобно было доехать до Владимира. Я пришел на картофельное поле, когда еще не было девяти. В поле я нашел большую кучу, мокрую от дождя, накопанной накануне картошки и самосвал возле этой кучи. Грузить картошку пока что было некому. Наконец из села, показалась группа девушек. Они постояли у картофельной кучи и нехотя стали накладывать картошку в корзинки. Пришли и два грузчика — здоровенный мужик Юрка Симеонов и Сергей Торев. Корзинки с картошкой они ловко забрасывали в кузов самосвала и там высыпали. Дождь моросил не переставая. Я стоял рядом с работающими людьми в городском летнем пальто и думал: «Завтра ты будешь на Черном море, а они будут грузить все ту же картошку на этом же осеннем поле, под этим же осенним дождем. И ни Юрка, ни Серега Торев, ни вон те, перепачкавшиеся в грязи девчата, ни эта молодая женщина — никто из них завтра не увидит синего 2 В. Солоухин 17
моря. И винограда они не едят. А едят они один терновник. ..» Между тем подошла новая группа девушек, одетых иначе, как-то очень уж не по-картофельному. Это были девушки с владимирских заводов, приехавшие в колхоз на уборку картофеля. С ними пришел и колхозный бригадир Василий Михайлович Жиряков. — Ну, давай, давай! —шутил он. — Или маникюр боитесь испортить? Или прогуляли вчера долго? Работа пошла живее, и самосвал вскоре был нагружен. Я сел к шоферу в кабину, два грузчика (Юрка и Серега) уселись в кузов, укрывшись брезентом. Мы поехали... Двадцать часов спустя самолет опустился в Адлере. Уже на аэродроме, при выходе из самолета, обдало летним парным теплом, несмотря на то, что был ранний час и солнце еще не показалось из-за невысокой гряды зеленых гор. В справочном бюро сказали, что скоро пойдет автобус Сочи — Цхалтубо и что на нем-то и можно доехать прямо до места. От Адлера до Нового Афона что-то около четырех часов езды по асфальтированной дороге, причудливо петляющей по склонам холмов, заросших кукурузой да фруктовыми деревьями, заставленных каменными двухэтажными домами под черепицей или шифером. Дома здесь складывают не из кирпичей, как у нас, а из дикого круглого камня, и все они более или менее одинаковой архитектуры. Частые резкие повороты автобуса утомили пассажиров. У двух женщин началась морская болезнь. Особенно мучился ею мальчик лет четырех. Но делать было нечего. Автобус стремительно несся дальше. Солнце поднялось, и наступила жара. — Граница Грузии, граница Грузии! — закричали в автобусе. И я увидел возле моста через горную речку доску с надписью: «Грузинская ССР». Чем ближе подъезжали мы к Афону, тем беспокойнее становилось у меня на душе. Говорят, что Афон — большой ли, маленький, а городок. Сумею ли я найти там свою жену, совершенно не зная ее адреса. Можно, 18
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4