— Салям, салям! — Кумыс бар? — Бар-бар! — следовал жест, приглашающий располагаться в переднем углу юрты, если у круглой юрты вообще могут быть углы. Потом из кожаного мешка величиной с овцу, теленка или с лошадь — когда как — в пиалу литровой или двухлитровой емкости наливался кумыс, и мы, изнуренные зноем, пропыленные до самой гортани, с наслаждением пили его. Теперь после похода мы были еще и голодны, поэтому решительно направились к юртам. Тут окружили нас техники, зоотехники, доярки. Уж не в кожаных мешках, а в закупоренных бутылках принесли кумыс. Был он стерильный, но чтобы вкуснее — я бы не сказал. Вскоре мы пришли к тому месту, с которого начали поход. Садясь в машину, я оглянулся на горы. Их заволокли тучи. Каждая выемка, каждая расселина, каждое ущелье было забито плотной, темно-серой массой. Может быть, тучи окутали и нашу высокогорную долину, где мы провели ночь. Может быть, даже в долине этой теперь шел нудный холодный дождь! Но я не мог представить себе этого. И никогда не представлю. Для меня долина эта на всю жизнь осталась одной и той же: то мерцающей зеленым лунным мерцанием, то сверкающей альпийскими цветами и крупными каплями солнечной красноватой росы. 1952—1957
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4