попробовал острие его на ногте, поточил его о подметку левого сапога, засучил рукава и ловким движением извлек из казана кусок мяса. Двумя-тремя движениями он обтесал его так, что мясо свалилось обратно в казан, а кость осталась у него в руках. Так он поступал с каждым куском. Затем каждый кусок уже безкостного мяса он клал себе на ладонь и начинал быстро-быстро крошить его в казан. Как он только не обрезал при этом своих пальцев: ведь нож-то был острый, мы сами видели, как он правил его о подошву левого сапога. Затем началась раздача костей, на каждой из которых удерживалось еще по доброму фунту мяса. Мне хозяин дал было голову, но как скоро я не знал, что буду с ней делать, то и нашел выход: приложив руку к сердцу (не знаю, что мне подсказало этот жест), я вернул баранью голову хозяину, как бы говоря: «Не я, а ты здесь уважаемый, почетный человек!», чем хозяин остался очень доволен. Уже после обглодания первой кости я почувствовал, что сыт, что бараний жир залил мне горло, желудок и все внутренности, а между тем предстояло есть еще самое главное — мелкое мясное крошево, перемешанное с кусками лапшевидного теста. Все стали лазать руками в казан и брать оттуда мясо и тесто. Лица киргизов залоснились от жира, жир тек у всех нас по щекам, по губам, по подбородкам, по рукам, стекая до самых локтей. А мы все ели и ели бишбармак, которому, казалось, не будет конца и края... Нужно было еще держать в левой руке пиалу с сурпой, то есть с тем густым от навара и жира бульоном, в котором варился баран. Время от времени мясо мы запивали сурпой из пиалы. Потом началось чаепитие. — Много пить надо, — советовали нам аксакалы.— Жир много ел. Все сгорит в животе. Чай нужно пить. Чай был горячий, зеленый, мы пили его вприкуску с сахаром. Тут же на кошме мы уснули и во второй раз. Те86
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4