Точное было в его лице, но из седой дремучести светились, горели, сияли огромные голубые глаза, у которых было только одно выражение: казалось, старик любуется вами. Вероятно, и другим казалось, что старик любуется именно ими, ибо на все в мире он глядел со светлой любовью, в которой смешались и наивность младенца, впервые увидевшего мир, и мудрость столетнего человека. Вокруг старика вертелся еще юркий, небольшой человечек, который, как скоро входили в церковь люди, вел их что-то показывать и рассказывать, и люди давали ему за это кто пять, а кто и десять рублей. Старик видел все это, и ему, может быть, было и завидно, и больно видеть, как быстрый и ловкий его товарищ зарабатывает деньги, и одно время в его взгляде мне почудилась блесточка и просьбы и надежды, что, может быть, и ему дадут рублик, но, приглядевшись, я увидел во взгляде только одно любование всем, что окружало и попадалось на глаза. — Кто он? — спросил я ловкого человечка. — Мцыри, — просто ответил тот. От Алла-верды недалеко было и до самой реки Алазани, рассекающей вдоль Алазанскую тихую долину. Вечерело, когда мы увидели струящуюся в каменном ложе, перевитую, волнующуюся, как рассыпанные волосы женщины, воду Алазани. Она была не так светла и голуба, как вода молодой грузинской сестры ее Арагви, и не так темна и мрачна, как вода свирепого, буйного Терека. Как в женщине в самом расцвете и зрелости, в Алазани чувствовались энергия и сила, присущие Тереку, но хранилась в ней и девичья легкость Арагви. Все темнее и темнее становилось на дне долины. Вот сумерки затопили прибрежные деревья и поднялись выше, затушевав горы: сзади нас — Гомбори, впереди — Кавказ. Совсем стемнело, только самые верхние, самые белые вершины Кавказа еще светились как бы изнутри, господствуя над всем. Впрочем, 48
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4