мчащимся посередине ее и весело перепрыгивающим через округлые серые камни. Сверкающие клинья снега спускались сверху и касались нижней гранью своей ярко-зеленой поляны. Там, около снега, как это ни странно, мы увидели опять домик, деревянный, показавшийся нам ярко-желтым. С этой поляны, как выяснилось, скотоводы, немного отдохнув и дав отдохнуть скоту, делают последний прыжок через перевал по оставшимся серпантинам. Мы остановились около домика, вылезли из машины и с наслаждением ощутили под ногами прочную почву. В домике жил мужчина лет пятидесяти, по фамилии Ткаченко. Зачем он жил здесь в одиночестве и отрешенности — мы так путем и не разобрались. Вроде как он был дорожным сторожем. Но как можно было сторожить дорогу, от кого и зачем, особенно зимой, когда она занесена снегом и совершенно непроходима,— было непонятно. А Ткаченко оставался в долине и зимой. Жена его жила внизу, в Сосновке, и почти не бывала у мужа. Чаще навещал Ткаченко сынишка, мальчик лет двенадцати, школьник. Он-то и приносил отцу провиант. Видимо, Ткаченко в своем одиночестве потерял решительность и энергичность, так необходимые в жизни вообще, а тем более в его одинокой жизни. Ружьишко его было плохонькое, почти не стреляло, а ведь вокруг обилие дичи, особенно уларов, то есть горных индеек. Случайно добытый сурок вносил разнообразие и в духовную жизнь и в меню Ткаченко. Картина менялась летом, когда начинался перегон скота. Люди круглые сутки толпились, спали, ели в домике Ткаченко. К его дому привозили всех разбившихся жеребят, коров и овец. Мы тоже остановились ночевать у Ткаченко. Он принял нас очень радушно, тотчас начал угощать молодой жеребятиной, которую мы ели с большим удовольствием, осведомившись сначала, от каких причин погиб жеребенок. У Ткаченко было обветренное, небритое лицо, уди-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4