ломки колонн, тускло мерцали мостовые, зубчатые остатки стен бросали черные зияющие тени. Все, что читали мы об Элладе и о Римской республике, что рассказывали нам учителя и профессора, всплыло в памяти, заставило остановиться, говорить шепотом. Город молчал. Только цикады играли на своих крошечных инструментиках. Встав, прошумят и сгинут города. Пройдут и в вечность канут поколенья, — вспомнились мне мрачные строки Валерия Брюсова. Вот и Аполлония стояла, шумела, рукоплескала кровавым зрелищам. Здесь разыгрывались трагедии и на сцене и в жизни. Красивые гордые люди надменно считали себя хозяевами жизни, размышляли о высоких мирах, в то время как рабы коленопреклонно омывали их ноги. Где эти люди? Целые поколения людей? Тихо голубеют под луной остатки колонн, и бесчисленные цикады играют на своих крошечных инструментиках, как, должно быть, играли они и две с половиной тысячи лет назад — в те времена, когда вон из-за той колонны мог появиться римлянин в белой тоге. Я вздрогнул, потому что там, где воображение предполагало возможного патриция, шевельнулась тень. Навстречу нам шел худощавый мужчина лет шестидесяти, одетый не в тогу, а в поношенный костюм современного европейского покроя. — Пило Смарджиу, — отрекомендовался он,— сторож города Аполлонии. Теперь мы могли осматривать город с его помощью. — Здесь была библиотека, — рассказывал Пило Смарджиу, показывая на развалины дома. — А здесь театр. Из этих дверей выходили на сцену актеры. Только я не согласен с учеными. По-моему, здесь была школа. Близость библиотеки говорит о том же. Смотрите, какой маленький амфитеатрик. Разве он мог вместить зрителей такого большого города, каким была Аполлония, 188
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4