лять, идет ли, сыплет ли дождичек, или просто так после ночного дождя и сыро и мглисто. По дороге на речку, в Николай-Петровом прогоне встречался я с северным ветром. Он не то чтобы сильно, но устойчиво дул день за днем, отклоняясь на самую малость то к Прокошихе, то есть к востоку, то к Негодяихе, то есть к западу. Растянувшись меж Прокошихой и Негодяихой, зубчато стояла сама Журавлиха— замшелый матерый лес, с белой колокольней в случайном проеме среди темной сосновой зелени. Из-за Журавлихи и бил в меня ветер, едва заходил я в ведущий к реке прогон. В прогоне, усилиями самой ли Глафиры, сына ли ее Шурки, громоздилась высокая баррикада из гремящих листов кровельного железа, которую каждый раз мне приходилось частично разбирать, а потом собирать снова. Сначала я не мог понять, зачем они нагромоздили ее, но, увидев красные ленточки, привязанные то тут, то там к садовым деревьям, а то и к колышкам, вбитым нарочно, догадался, что повадилась в это хозяйство лиса, и, наверно, немало кур и цыплят перетаскала она уже в свою нору прожорливым бойким лисенятам. К самому огороду Глафиры подходила высокая, сильная картошка. Из нее-то и творила рыжая хищница свои осторожные, точные, как выстрел, набеги. . . .Для создания стихов, для самого их зарождения нужна раздумчивость, нужно, чтобы жизнь имела раздумчивый ритм. Приехав в деревню, нужно целыми днями бродить по окрестностям. Дня четыре обильно осыпается с души разная московская шелуха. Потом появится то строка, то какой-нибудь образ, а там и пойдут стихи. Но теперь мало было бы одной раздумчивости, ибо работа над прозой требует стальной дисциплины. Вот почему ежедневно, в семь часов утра, потрясая алепинских жителей и наводя их на домыслы, может быть и не лестные для меня, я выходил на северный ветер, в прогон, ведущий к реке. Под горой у реки, в глубокой низине за ольховыми кустами, было потише. Не казалось таким уж страшным стащить и куртку и рубаху с тела, еще не остыв4
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4