стики имела Мавра Даниловна в виду, посылая меня... Не может быть, чтобы эти? Что она враг себе, что ли, что выводит поросль, которая самое большее через два года начнет плодоносить...» И только то, что вокруг не было видно других кустиков, несколько успокаивало меня. Но совесть моя была не чиста: вишен мне было жалко, и я пошел к Мавре Даниловне выяснять обстоятельства. — Уж и управился, —удивилась старушка.— Спор ты, видно, в работе-то! — Не управился я, а спросить пришел. Что же вы послали меня полезные деревья рубить? Я думал, там ивняк какой, а там эвон что, — жалко! — А то мне не жалко! Да ведь нужда заставляет. — Какая же, Мавра Даниловна, нужда? — Налог ведь берут за них. Они еще и не цвели ни разу, а берут! Сад-то у меня вон где кончается, а теперь и залог весь из-за них к саду причисляют, да налог-то и берут. Нет, уж ты, низведи мне их, окаянных! Я оказался меж двух огней: жалко и вишенье, жалко и Мавру Даниловну. Кроме того, деревца не умели молить о пощаде, а Мавра Даниловна упрашивала меня. К вечеру залог был чист. Две большие кучи хвороста резко чернели, облитые закатным солнцем. Год спустя, узнав об изменении налоговой политики в деревне, я вспомнил о кустиках Мавры Даниловны и жалел, что послушался тогда старушку. Теперь и она была бы довольна, и кустики ее, подросши и возмужав, цвели бы по весне, обсыпанные холодной росой, и радовали бы людей созревающими вишнями в середине лета. 1952—1957
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4