и рос, поднимаясь из-за воды, и вдруг проглянул, брызнул светлыми искрами и вдоль по морю и вверх во все стороны. Капитан Петер весело улыбнулся нам из своей рубки, кивнув на солнце: дескать, глядите, проснулся, вышел великий повелитель природы, первопричина всего живого, что есть на земле. Тут и легла на море малиновая дорожка. С одной стороны гребни волн оставались темно-синими, почти черными, а с другой — зарумянились. Заплескались в море кровавые блики. Белая пена на гребешках волн порозовела, а по временам отдавала сиреневым. По правому борту, в отдалении, громоздился берег. Расстояния до него хватало, чтобы стушевались, стали недоступными глазу мелкие береговые подробности. Ни дерева, ни дома нельзя было разобрать нам, находящимся на боте. А может, там и не было ни домов, ни деревьев. В одном месте зиял в гористой береговой гряде черный пролом ущелья, из которого стекало на морскую гладь густое молоко тумана. Там и можно было предположить устье реки Ропотамо. Действительно, суденышко наше изменило курс и устремилось к туману, до которого не доставали еще (мешала гора) лучи восходящего солнца. Острогранные черные камни цепью рассыпались перед входом в устье реки. Но мы искусно проскочили между камнями и вместо пестреющего белыми барашками моря мертвенная, как бы застекленная гладь окружила нас. То ли от тумана, то ли от того, что вплыли в тень горы, стало заметно холоднее. Нос суденышка ломал застекленную поверхность, раздвигая и взбаламучивая сонные воды, но ни хруста, ни звона не слышалось при этом. Берег раздвинулся скупо, так, что боту нашему и не развернуться без заднего хода, так, что каждая травинка видна и на правом и на левом берегу реки. Что и говорить, не очень широка Ропотамо. Не широка, но сказочно красива. Еще и потому она, должно быть, знаменита в Болгарии, что все остальные реки бурны, кипящи, стремительны, мутны, узловаты, ка111
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4