когда дорога поднималась особенно круто. Девушку эту звали Наташей, она была одета в коричневый джемпер, что в общем-то не очень шло бы ее синим глазам, если бы не было ей восемнадцати лет от роду. Я, страшно сказать, расхорохорился до того, что предложил даже, чтобы Наташа отдала мне свой рюкзак, так как у меня все равно не было никакого. — Что вы, — ответила девушка, — Рудольф Павлович разве позволит. — А вы давно лазаете по горам? — Это у меня второй поход. Тут уж совсем отлегло от сердца: девушки-то, оказывается, не очень тренированные, а вот идут. — Смотрите, смотрите! — закричала вдруг Наташа. Все оглянулись. Даже Маречек остановился и, опершись на палку, тоже глядел несколько секунд на открывшееся перед нами. А открылось вот что... Мы зашли на такую высоту, с которой поверх гор был виден подернутый матовой голубизной Иссык-Куль, хотя до него от нас было не менее пятидесяти километров. — Рудольф Павлович, посидеть бы, перекурить, — стали упрашивать ребята. — Жаль уходить от такой красоты. — Вдох — выдох, — раздалось в ответ. — Марш!— И снова замелькали бутсы. Романыч был старше нас всех, исключая, конечно, самого Маречека, поэтому он сдал первым. Он начал отставать, вынужден был догонять бегом, дыхание у него перебилось, ноги перестали слушаться. Два дюжих парня взяли Романыча на буксир — вот когда пригодилась веревка, — а третий стал подталкивать сзади. Время от времени доносился снизу полный мольбы голос Романыча: — Безумцы, куда вы! На что Маречек, не поворачивая головы, отвечал: — Задние, подтянитесь! Вдох — выдох, идти длинным шагом! Кончался день, когда мы, перевалив некий гребень, очутились в некоей высокогорной долине, если 66
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4