усов, но побриться ему полагалось бы дня четыре назад. Щетинка — волос черен, волос сед — серебрилась на щеках и подбородке человека. Пиджачишко и штаны, во многих местах заплатанные довольно аккуратно, готовы были в любую минуту образовать новые прорехи. — Как рыбка? — спросил капитан у нового члена компании, когда тот по-турецки сел на траву и оказался за одним столом со всеми. — Не ловил я нынче. Понадобилось к устью съездить, вот еду. А так, вообще-то, ловится рыбка. — Э, брось храбриться, — перебил его капитан.— Много ли ты один наловишь, шел бы к нам в артель. Так и помрешь кустарем-одиночкой. От маврута кустарь-одиночка отказался и попросил чего-либо покрепче. Ему налили стакан шестидесятиградусной ракй. Уж очень как-то по-русски он и опрокинул этот стакан, и понюхал согнутый палец, и потянулся за хлебушком. — Почему лодка у него называется «Николай Синицын»? — спросили мы у капитана. — В честь кого? Кто такой был Николай Синицын? — Николай Синицын он сам и есть. Это значит, его фирма — сам пью, сам гуляю. Не хочет идти в артель — и всё тут... Да что я рассказываю, вы сами с нцм поговорите, он же русский, ваш. Эмигрировал от вас в давние годы. Узнав, что мы из России, ропотамский рыбак оживился. Да и ракй сделала свое дело. — А-ах! Россия! Тамбов, я — Тамбов. В Кишинев тоже жил, Молдавия ходил, из Молдавии в Румыния ходил, из Румыния в Болгария ходил. За долгие годы он отвык чисто говорить по-русски и теперь говорил, перевирая слова, путая окончания. — Что же держит вас здесь на Ропотамо? Ехали бы домой, в Россию. Лицо эмигранта стало жестким. — Ропотамо — красива, очен красива. Туристы глядеть ездят, вы тоже приехал, а я тут живу. Нра114
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4