лось, и тут бы ему и рассказать о своем замысле, но он не рассказал, понадеявшись, что завтра, когда все альпинисты соберутся, он и поведет их к памятнику Пржевальского. Для этой цели он с вечера заказал в обкоме грузовик. На нем мы подъехали ровно в восемь часов к дому Маречека. Горы, окружающие Пржевальск, большей частью (по крайней мере так было при нас) закрыты густыми облаками. И что-то там, за этой занавеской, всегда происходит: или идет дождь, или идет снег. Бывает, что белая мгла загородит зеленый склон горы, а покажет его вновь уже припудренным, белым, сверкающим на солнце. К полудню, смотришь, и опять позеленела гора. Это я говорю о ближних и низких цепях гор, а не о тех тянь-шаньских исполинах, что громоздятся дальше и выше, беспрерывно горя вечными снегами и льдами в глубине густо-синих небес. Те кажутся и недосягаемыми и неизменными. Они —само величие природы, хотя их и зовут в Пржевальске просто и буднично — белками. В то памятное утро, когда на грузовике мы подъехали к дому Рудольфа Павловича, в небе не было ни облачка, и горы, все горы — и ближние, зеленые, и дальние, снеговые — были видны в подробностях. Кажется, стоял бы человек вон на той вершине, и было бы его видно. Это, конечно, так кажется, потому что, если бы стоял там небоскреб, и то, пожалуй, не разглядеть бы его, разве что показался бы в виде булавочной головки. Далеко видны снеговые горы в безоблачном утреннем небе! Возле дома Маречека, на лужайке полулежали, а то и вовсе лежали, положив рюкзаки под головы, молодые альпинисты: девять парней и четыре девушки. Мимо них мы прошли в дом. Рудольф Павлович, поставив ногу на табурет, зашнуровывал ботинок. — А, это вы! — сказал он, не отрываясь от дела.— Вот и хорошо! Сейчас выходим. Начинайте подгонять снаряжение. 59
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4