тут же заказали Москву, и вовремя это сделали, ибо тут мы сели за грузинский дружеский стол и все происшедшее в последующие дни как бы застлано туманной дымкой. — Слушай, — говорил Отарий, — ты приехал ко мне, ты мой гость. Зачем торопиться в Москву. Тебе неинтересно в Тбилиси? Тебе не нравится Грузия? Ты — мой брат, разве ты хочешь стать моим врагом? — Да, но «Ту-104»... мы полагали... — Ах! — воскликнул Отарий. —Ты приехал ко мне, ты мой гость... Перво-наперво было решено осмотреть Пантеон. Такси тянуло вверх сколько могло по узкой извилистой улице, замощенной булыжником, но так и не дотянуло до самого верха. Пешком по дороге, проделанной в скалах, мы дошли до церкви отца Давида. Голые коричневые скалы служили и опорой и фоном для этой церкви, построенной в духе грузинской старинной архитектуры. В нише, высеченной в скале и загороженной железной решеткой, мы увидели три продолговатых надгробных камня. На правом камне укреплен крест. За него держится, бессильно опустившись на колени и головой касаясь креста, молодая мраморная женщина. Вдове Александра Сергеевича Грибоедова — Нине Чавчавадзе — было едва ли семнадцать лет. На торце надгробия — скупая надпись: кто здесь лежит, когда родился и умер, а на боковой стороне — слова молодой вдовы: Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, Но для чего пережила тебя любовь моя! . . Рядом, уж не в таком строгом духе — надгробный камень над прахом Нины. Мы осмотрели и другие могилы Пантеона: великий Бараташвили, Важа Пшавела, Акакий Церетелли, Илья Чавчавадзе... Могилы, как и все вокруг, содержатся в идеальном порядке. Все строго, чисто, достойно... Внизу Тби39
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4