доставал обкрошившийся по краям мятный пряник и, протягивая его мне, говорил: «На. Из Суздаля». Позже, в колхозе, все знали его слабость и потакали ей. Куда бы ни понадобилась подвода — на станцию ли за удобрением, в район ли за кинопередвижкой, в область ли за шестеренками к молотилке,— всегда наряд получал Алексеи Алексеевич. Зато уж можно надеяться, как бы ни крутила в поле февральская метель, никогда не откажется,—надо так надо. За время постоянных разъездов появилось у него много друзей в разных селах и деревнях, расположенных по трактам. Друзей этих он называет приятелями. До сих пор многочисленность их — самая большая гордость Алексея Алексеевича. Если назовешь ему деревню Нераш, он скажет: «Как же, как же, есть у меня в Нераше хороший приятель Иван Григорьевич. Набожный человек». Или если назовешь ему такую далекую от нас деревню, как Дубки, он и тогда скажет: «Был у меня в Дубках приятель дядя Влас. Бывало, заедешь — зайчатиной угощал». Да что Дубки. Однажды зашла речь о Петушках, что в целых шестидесяти километрах от нашего села, и тут ответил отец: «Как же, как же, есть у меня в Петушках хороший приятель. Жив ли, не знаю. Проведать бы». Отцу, дожившему до преклонных лет, невдомек, что мало приятелей у него осталось на земле, а может, и нет уж ни одного. А я вот тоже полюбил странствовать, и приятели у меня тоже есть. Правда, не в Дубках и не в Нераше. Когда мне сказали, что нужно ехать в Албанию, я воскликнул: «Как же, как же, живут в Тиране два моих хороших друга — Лазар Силичи и Фатмир Гьята. Уж три года прошло, как не видался с ними!» Однажды в кабинет директора литературного института имени Горького зашли два молодых человека. Они нерешительно остановились у порога и сказали: — Бон-жур. — Бон-жур, — повторил за ними директор. Но так как его познания в области французского 117
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4