шего после сна. Нельзя было только снимать сапоги, потому что холоднее воды и ветра была сырая, с поредевшей травкой земля. Первые пожелтевшие листочки, слетая с высокой кургузой ветлы, ссохшиеся в этакие невесомые продолговатые лодочки, разбегались по омуту, подгоняемые струями ветра. Вода покрывалась мелкой рябью, как бы мурашками, как бы и ей самой было неуютно и зябко. Уже по-осеннему становилась прозрачной вода. Разная взвесь, что бурно развивается в летней воде, подмучивая, подцвечивая ее, опадала теперь на дно, и гораздо глубже, чем раньше, видны были в воде обросшие коричневой мутью подводные стебли растений. Каждое утро, как только я подходил к узенькому мелкому местечку, по которому вода, тихонько побулькивая, бежит, впадая в омут, несколько щурят, как черные молнии, бросались с мели, исчезая в студеной глубине. Блажен деревенский человек, который, обладая завидной непосредственностью, купается только тогда, когда ему действительно жарко и когда ему действительно хочется лезть в воду. Что из того, что незнакома ему обжигающая радость утреннего осеннего купанья! Сколько раз собирался я захватить с собой дощечку, или какую-нибудь фанерочку, или хотя бы обыкновенное полено, чтобы можно было становиться на него босыми ногами, постоять возле воды, поколебаться, прежде чем решишься на главное. Широкие резиновые сапоги снимались самыми последними, а надевались самыми первыми. Дощечку я, правда, один раз все же принес, но на другой день обнаружил ее мирно плавающей у противоположного берега в осотке. Это было как впервые увиденный Робинзоном Крузо человеческий след на песчаной отмели: значит, кто-то и кроме меня бывает на реке в этакую пору. И за тысячу рублей не полез бы я в воду среди бела дня, а тем более к вечеру. И подумать жутко об этом. Утром же какое-то такое состояние всего организма, что вполне возможно и залезть, но когда прыг5
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4