Писатель и время Владимир Солоухин ЛУГОВАЯ ГВОЗДИЧКА «Советская Россия»
Писатель и время Владимир Солоухин ЛУГОВАЯ ГВОЗДИЧКА МОСКВА «Советская Россия» 1989
Р2 С60 В эту книгу известного советского писателя вошли произведения, написанные им в последнее время. Как это всегда у Солоухина, начиная еще с «Владимирских проселков» и «Капли росы», в написанном сочетаются документальность, публицистичность и лиризм. Разные по своей «географии», эти очерки объединяются единым стремлением к правде, любовью к родной земле и горечью за ее неблагополучие. ОБЩЕСТВЕННАЯ РЕДКОЛЛЕГИЯ: БОНДАРЕВ Ю. В., БЕНЕНСОН А. Н„ БЛИНОВ А. Д„ ВИКУЛОВ С. В., ИВАНОВ А. С., КРАМИНОВ Д. Ф., ЛОПАТИНА Е. К., МЕДНИКОВ А. М., ПОВОЛЯЕВ В. Д., РОСЛЯКОВ В. П., СЕРГОВАНЦЕВ Н. М„ ШАПОШНИКОВ В. Д„ ШУРТАКОВ С. И. с 4702010204-128 М-105 (03) 89 КБ 53-66-88 ISBN 5-268-01119-7 © Издательство «Советская Россия», 1989 г.
Сосьвинские мотивы 1 Иван Шесталов значится в литературе как Юван Шесталов (к тому же с ударением на букве «ю»), хоть в писательских справочниках помечено в скобках и уточнено, что все же он — Иван Николаевич. Ну, что же, будь он рабочим на каких-нибудь тюменских нефтепромыслах или, того более, учителем в школе, каковым он является по своему образованию, то, конечно, так и зваться бы ему Иваном Николаевичем. Но он (учитель по образованию) сделался известным писателем и поэтом народа манси, а вернее сказать, просто хорошим писателем и поэтом (как мы не всегда нажимаем на то, что Чингиз Айтматов киргизский писатель, а Расул Гамзатов аварский поэт). Ну и вот, как писателю и поэту, основоположнику родной письменной литературы (фольклор, эпос издревле существовали у манси), как выразителю души своего племени, как «связному» между этой душой и всеми другими народами и племенами, захотелось Шесталову называться на свой национальный, мансийский манер — Юван. Так мы его теперь все и зовем. Однако, уточним сначала, что такое манси. Современный однотомный энциклопедический словарь сообщает, что манси — прежнее название вогул — народность в Ханты-Мансийском автономном округе... 6700 человек. А всего их в СССР 7700 человек. Данные за 1970 год. Язык мансийский. Письменность на основе русского алфавита. 1 ** 3
В 26-м томе БСЭ (у меня под рукой издание 1954 года) имеем более подробные сведения, почти на страницу книжного текста. «Манси (самоназвание маньси, моаньсь, меньдьси — в прошлом — вогулы, в старинных русских источниках — юрга, гогуличи, вогуличи, логул) — народность, населяющая преимущественно зап. районы Ханты- Мансийского национального округа Тюменской области... Численность М. 6300 (на 1927 год). Мансийский язык относится к угорской группе финно- угорских языков. В антропологическом отношении М. принадлежат к уральскому типу, являющемуся переходным между европеоидной и монголоидной расами... Первое знакомство русских (новгородцев) с М. относится к концу 2 в. В 15 в. земли М. номинально были присоединены к Руси. После похода Ермака М. вместе с хантами окончательно вошли в состав Русского государства. Ко времени знакомства М. с русскими они жили родоплеменным строем, сохранявшим значительные пережитки матриархата... Религиозные верования базировались на очень архаично- тотемических представлениях: каждый род вел свое происхождение от зооморфного предка, в честь которого периодически устраивались празднества с обрядовыми танцами. Наряду с этим существовали представления о «небесном всаднике — хранителе вселенной»... Существовало шаманство... Архаичный быт М. сохранялся и в первые годы после Великой Октябрьской социалистической революции. Советская власть, уничтожив национальное неравенство, угнетение и эксплуатацию, открыла для М. широкий путь к национальному разви4
тию и обеспеченной жизни. Основными занятиями М. являются охота и рыболовство. Развивается земледелие... Немаловажную роль играет оленеводство (заимствовано у ненцев в 13— 14 вв.). Олени и лошади — главное транспортное средство; до 17 в. основным упряжным животным была собака. Летом передвижение осуществляется главным образом по рекам; в зимнее время большое значение имеет воздушный транспорт... Национальный женский костюм состоит из распашного халата и шубы (ягушка)1, мужчины носят глухую одежду с капюшоном из сукна или другой материи, а также из оленьих шкур (гусь, малица). В последнее время широко распространяется одежда городского типа. Народное творчество М. чрезвычайно богато. Красив и разнообразен орнамент на предметах быта и одежде. Интересны формы драматического искусства. Богато устное творчество, заключающее в себе эпические произведения, сказки, мифы и песни. В дореволюционной России М. были почти сплошь неграмотными. За годы Советской власти создана письменность на мансийском языке, на котором имеется учебник, политическая и художественная литература. Грамотность становится всеобщей — создана широкая сеть школ, больниц, культурно-просветительных учреждений. Происходит индустриализация района, населенного М., который до Великой Октябрьской революции был крайне отсталым. Главные отрасли промышленности — лесная и рыбная. Благодаря сильному сокращению высокой в прошлом смертности (осо- 1 Ягушка, или яга. Не отсюда ли, кстати, баба-яга в русских сказках? 5
бенно детской) значительно увеличивается прирост населения». (БСЭ. Том 26, стр. 230). Поскольку энциклопедия уж под рукой, посмотрим, что она рассказывает на букву «В» о вогулах. О самих вогулах — ничего, кроме ссылки: «см. Манси». Но зато есть небольшая статеечка о тех далеких временах, когда вогулы имели еще свою государственность,— БСЭ. Том 8, стр. 309. «Вогульское княжество.— Объединение вогульских племен на реках Конде, Пельме и нижнем течении Сосьвы, известное с 15 в. под названием Пе- лымского государства. Правили им местные «княз- цы», власть которых уже в 15 в. утратила общиннородовой и приобрела классовый характер. Основу хозяйства составляли охота и рыболовство, на юге развивались земледелие и скотоводство. В 15— 16 вв. Пелымское княжество временами платило дань московскому правительству. Окончательное присоединение княжества произошло в 1594, когда князь Петр Горчаков разбил и взял в плен пелымского князя Аблегирима. В 17 в. была ликвидирована политическая самостоятельность В. к. Московское правительство привлекало на свою сторону местных князьков и знать, наделяя их административной и судебной властью». Теперь заглянем к «Брокгаузу и Ефрону». И не только ради дополнительных сведений, но чтобы почувствовать разницу в стиле, в духе самого текста, ради того, чтобы посмотреть, как это оно получалось, когда еще пользовались люди чистым и живым русским языком в отличие от синтетического, выхолощенного, омертвевшего. Том 12, стр. 704— 705. «Вогулы, иначе вогуличи,— исчезающая народность финского племени в России; живет, глав6
ным образом, на восточном склоне Северного Урала... В старину страна вогулов распространялась более к западу и менее к востоку, но с увеличением в крае русского населения и с развитием горного дела вогулы предпочли передвинуться на восток, через Урал, где сравнительно более глухая и нетронутая пустыня представляла необходимые удобства для их жизни, так как главным промыслом их была всегда охота. Из некультурных и малочисленных инородческих племен России ни одно не приобрело такой известности в науке, как вогулы, вследствие предполагаемого родства их с венграми. Еще в 1799 году венгерский писатель Дьярмати, доказывая, что венгерский язык принадлежит к финской группе, заметил, что сл@ва вогульского языка наиболее близки к словам венгерского. Историк Шлецер, изучая русские летописи, сделал попытку показать, что венгры или угры суть именно потомки вогуличей (или югров, как их называли в старину русские), которые, выйдя из нынешней восточной России, перешли через всю Россию на пути к местам настоящего их жительства. Важную эпоху в изучении этого вопроса составило путешествие на Урал венгерского ученого Антона Регули (1843—1844), внимательно изучавшего быт и язык вогулов и записавшего много песен, сказок и преданий... Теперь можно считать вполне доказанным, что основания строя и формы в языках венгерском и вогульском, в существе, одинаковы, и в обоих языках много сходных коренных слов. Отсюда явствует, что, несмотря на всю разницу в степени культуры, венгры и вогулы — народы близко родственные. 7
Число вогулов, живущих ныне в Российской империи, определяется в 6500; но так как значительная часть их — охотники, т. е. народ не оседлый, учет которого вообще труден, то это число можно признать лишь приблизительным. Иные считают их до 4500, другие до 18 000 и даже до 30 000 человек, но последние цифры маловероятны. Кроме подвижности многих вогулов, большое препятствие к правильному их исчислению представляет и то, что оседлые вогулы сильно обрусели, сами себя считают русскими, и притом племенной их тип выражен очень неустойчивыми чертами, так что отличить обрусевшего вогула от русского крестьянина сплошь и рядом невозможно. В общем, вогулы среднего или невысокого роста, крепкого сложения, имеют крупное лицо. Несколько выдающиеся щеки, широкий, но не плоский нос, маленькие суженные темные глаза, черные или темно-русые волосы... Отличаются на охоте замечательной неутомимостью. Зимой они живут поселками в бревенчатых избах с крышами из бересты. Взрослые мужчины большую часть времени проводят в лесу, добывая зверя. Летом вогулы живут под открытым небом и переходят с места на место, питаясь рыбой и дичью. При этих передвижениях они уходят от деревень очень далеко, иногда за сотни верст. На местах временных остановок ими устраиваются берестяные юрты или шалаши. Главное домашнее животное вогулов — охотничья собака, без нее, так же как и без ружья и топора, вогул не выходит из дома... Вогулы сами зовут себя манси или манчи; зыряне же называют их югра, сходно с древним русским именем от югры... Находятся в оживленных сношениях с русскими торговцами. Во время ирбит8
ской ярмарки1, в феврале месяце на Конду съезжаются русские купцы и крестьяне для менового торга с вогулами. Предметами обмена являются со стороны русских мука, холст, сукно, водка, принадлежности охоты и пр., а со стороны вогулов — пушнина, рыба, орехи и т. д. На Конде, в едва проходимых лесах, находился, как говорят, главный идол вогулов; другой важный идол был около верховьев реки Сосьвы. В истории России вогулы появляются в год смерти первого епископа пермского св. Стефана, когда летописи впервые упоминают о них. С этого времени они не перестают напоминать о себе. В 1455 г. при одном из своих набегов на зырян они проникают, под начальством князька Ассьяна, даже до Вычегды. Четвертый и пятый епископы пермские, Питирим и Герасим, убиты вогулами, первый — при одном из набегов, а второй — во 1Об ирбитской ярмарке Советская энциклопедия коротко сообщает: «Ирбитская ярмарка. На Урале в г. Ирбите проводившаяся ежегодно с половины 17 века по 1930 год. Центр торговли европейской части России (ткани, кожи, пушнина, чай и др.). 2-я по товарообороту в Российской империи после Нижегородской. Если так, заглянем и на букву «Н»: «Нижегородская ярмарка. В Н. Новгороде (ныне г. Горький) действовавшая ежегодно в июле — августе с 1817 г. (по 1930.— В. С.), бывшая Макарьев- ская ярмарка. Кроме русских, участвовали восточные и з. европейские купцы: ткани, металлы, (включая, разумеется, и золото с серебром.— В. С.), хлопок, шелк и др. 1-я по товарообороту в России...» Остается сказать, что если (согласно той же энциклопедии на букву «Я») в середине 19-го в. в России действовало 6 тысяч ежегодных ярмарок, то в начале 20-го в. их было уже 18 (восемнадцать) тысяч. Естественно, Россия ведь гнила и нищала. Общий оборот этих ярмарок был более 2 миллиардов рублей. Надо ли добавлять, что в 1930 году из 18 000 ярмарок не действовало уже ни одной. 9
время проповеди. В 1483 г. московское правительство, озабоченное беспокойством, производимым этими инородцами на северо-восточной границе, двигает против них военную силу. Воеводы князь Курбский-Черный и Салтыков-Травин нанесли им тяжкое поражение при р. Пелыме, заставили их принять русское подданство и обложили данью. В 1499 г. пришлось предпринять новый поход, так как вогулы взбунтовались. Русские отряды прошли всю вогульскую землю и восстановили спокойствие. Набеги, однако, не прекратились: в 1581 г. вогулы напали на строгановские города, а в следующем году подступали под Чер- дынь. Оказалось необходимым поставить постоянную стражу в пределах самой земли вогулов. В 1592 г. Н. Горчаковым был основан Пелым; тогда же был казнен вогульский князек Албе- гаран. Последний вогульский бунт относится к XVII столетию. Проповедь христианства между пе- лымскими вогулами предпринял в 1714 г. тобольский митрополит Филофет Лещинский и вел ее с таким успехом, что в 1722 г. все вогулы этого края были окрещены. С тех пор они начали принимать русские обычаи и жить на русский образец. При брачных союзах с русскими вогулы быстро утрачивают племенной тип и совершенно сливаются с русскими. Происшедшее от таких союзов потомство — люди трудолюбивые, смышленые, иногда очень красивые. Многие из них зажиточны». Ну, комментировать в этих выписках почти нечего, разве что подивиться, почему после фразы «...значительно увеличивается прирост населения», опубликованной в 1954 году, приведена численность манси за 1927 год (6300)? 10
Тут-то бы и блеснуть цифрой. Все-таки почти сорок лет прошло с Великой Октябрьской. Значит, либо не было переписи и тогда «значительно увеличивается прирост» — пустая фраза, не подтвержденная действительностью, либо перепись была, но она не подтвердила желаемого, выдаваемого за действительное, и спокойнее было в 1954 году воспользоваться данными 1927 года. Можно отметить некоторое противоречие и в другом месте. «Советская власть, уничтожив национальное неравенство, открыла широкий путь к национальному развитию...», а несколькими строками ниже: «В последнее время широко распространяется одежда городского типа». Что же это за одежда городского типа? Откуда она пришла? От русских? Тогда причем национальное развитие? Но она пришла и не от русских. Русские сами вместо косовороток, поддевок со сборками, рубах под поясок, хромовых сапог, картузов с лаковыми козырьками, сарафанов, кокошников, женских сапожек, высоких, зашнурованных, длинных юбок и платьев, вместо ярких, красочных разнообразных костюмов рязанских («красной рюшкою по белу сарафан на подоле»), орловских, казацких, воронежских, вологодских, тамбовских, сибирских (вспомните хотя бы картину Сурикова «Взятие снежного городка», написанную уже в XX веке, и посмотрите, как там одеты люди), вместо всего этого национального разнообразия русские и сами стали носить ту же одежонку «городского типа», те же серенькие однотипные пиджачишки да костюмишки, равно как вогулы (манси), дагестанцы, грузины, узбеки, таджики, украинцы, белорусы. А «национальное развитие» сосредоточилось все и у всех племен, народностей и И
народов в трех местах: в ансамблях песни и пляски, в театрах (преимущественно в оперных) да еще в краеведческих музеях. Задача в том и состояла, чтобы, выставив яркую национальную вывеску в виде ряженых из ансамбля, всех нивелировать, привести к общему знаменателю, к одежде «городского типа», к однообразным пиджачишкам, ко- стюмишкам, кепчонкам, а повыше уровнем — к шляпам. Только в самые последние годы кое- где в Средней Азии стали мелькать опять их национальные халаты и тюбетейки, может быть, отдельные бешметы, черкески на Кавказе (папахи во всяком случае), но для русских, равно как и для манси, процесс представляется необратимым. В старой энциклопедии одно место тоже просится, чтобы его пояснили. Написано, что очень уж удачно проповедовал христианство тобольский митрополит Филофет, с таким успехом проповедовал, что в 1722 году все вогулы были крещены. Но дело происходило проще. Петр I (а характер его известен) приказал поголовно всех вогулов окрестить. А кто откажется, тех повесить. Имея такое распоряжение в кармане, легко было митрополиту проповедовать христианство. Но должен сказать, что это обращение в православные было формальным. Появились у вогулов русские имена, но остались и все шаманы, и все почитания зверей и предков, и обычаи, и обряды, и главный идол на реке Конде, и другой важный идол в верховьях Сосьвы, и театральные действа после удачной охоты вокруг медвежьей головы, и песни, и пляски, и орнаменты на одеждах. Все это (шаманы в особенности) кончилось, когда открылся «широкий путь к национальному раз12
витию». Тогда всех шаманов перевели, тогда всех одели в вышеупоминавшиеся одежды «городского типа», а избушки с древними идолами срыли бульдозерами. Теперь — поразительная историко-романтическая страничка. В какие времена, почему и как снялась большая часть племени и во главе с вождем по имени Атилла ушла с Северного Приуралья на берега Дуная и Тиссы? И почему часть племени осталась на месте? Больные и старики? Или охранять священных идолов, беречь землю, на случай, если бы ушедшим пришлось возвратиться? Может быть, именно потому, что позднейшие вогулы (манси) сформировались из остатков племени, проросли из корешков, оставшихся в родной почве, может быть, они поэтому столь малочисленны? Все-таки 7000 это очень мало. Можно сравнить. Соседних зырян (коми) 226 000. Тунгусов в Сибири (эвенки) — 40 000. Мордвы — 1 500 000. Удмуртов—700 000. Малых народностей Кавказа: лезгин — 134 000, лакцев — 40 000, аварцев — 144 000, адыгейцев — 88 000, татов — 28 000... Северных соседей манси — ненцев (оленеводов), живущих в тундре, то есть в еще более суровых условиях, чем таежные манси, и то — 17 000, чукчей — 12 000... Нет, что ни говорите, а мало манси, ушло все основное племя на Дунай и, варясь там в средне- европейском котле истории, выковало из себя, образовало великолепный, крепкий, самобытный народ — современных венгров, мадьяр. Вспомним, что на европейских языках Венгрия называется Унгарией, Хунгарией, тут слышатся и угорский (финно-угорский) язык и древнерусское словечко — юрга. 13
Остатки племени так и провели многие века на Сосьве, охраняя древних идолов, пробавляясь таежной охотой и рыбной ловлей. Они не создали Ференца Листа, Бартока, огненный танец чардаш, не породили Петефи, не построили здание венгерского парламента, ажурных мостов через Дунай, не снабдили человечество золотистым токаем, душистыми сортами салями, разнообразными видами паприк... «Звучит курсовая «венгерка», роскошно стучат каблуки». Но душа у народа все равно есть, независимо от его численности. И душа эта должна найти для себя выражение. В песне, в орнаменте, в обряде ли. Или, может быть, она найдет себе выразителя, как бы связанного между собой и другими народами. Таким выразителем и связным и стал мансийский поэт и прозаик Иван Николаевич (Юван, простите) Шесталов. Мать Ювана была дочерью настоящего «профессионального» шамана. Мы его и самого называем иногда по-дружески шаманом. Встретимся в Москве на каком-нибудь там пленуме: — А, шаману привет! — Что же ты? — ответит Юван,— заглянул бы в мой чум... Чумом он называет и свою ленинградскую квартиру и дачу где-то на берегу Финского залива. Он весь насквозь пронизан, вернее сказать, напитан (генетически напитан) охотничьими инстинктами и традициями. Они у него в крови. Ну, охотиться под Ленинградом — не очень-то поохотишься, остается рыбная ловля. Тоже не бог весть что, какие-нибудь окуньки да плотвички, но главное — удовлетворить внутреннюю духовную по14
требность. Какая-то у него там лодчонка на даче, какая-то сетчонка. Ну, не может он жить без воды, без рыбешки. А шаманское «нечто» в нем есть, это точно. Иногда его глаза за минусовыми стеклами очков еще больше расширяются и округляются; черные, частые, плотные, я бы сказал, мелко-волнистые, упругие, словно проволока, волосы раздаются во все стороны, именно больше в стороны, чем вверх, и только что пена не появляется на губах. В такие минуты, когда говорит в нем кровь деда, и появляются у него «шаманские» строки. Кай-о! Кай-о! Кай-о! Йо! Люди! Кай-о! Кай-о! Кай-о! Йо! Люди! Если у вас еще не оглохли уши от жизни, От жизни, летящей железной птицей, Послушайте меня, Кай-о! Кай-о! Кай-о! Йо! Стихи Юван легко перемежает лирической прозой. ...В верховьях безымянной речки... бульдозерист расчищал место для нового селения нефтяников, увидал полуразвалившуюся избушку на «лосиных ножках». Ее сторожили самострелы, притаившиеся среди древних кедров и лиственниц, и плосконосые идолы, стоящие вокруг поляны... Удивленный бульдозерист вытаскивал из избушки почерневшие от времени деревянные сабли и стрелы, лоскутки материи, шкурки каких-то зверей, березовые маски, монеты серебряные и золотые, медные амулеты с загадочными узорами, цепочки, железки и, наконец, странную куклу в собольей шапке, в одежде, расшитой цветными сукнами, серебром и золотом... 15
Он небрежно бросал все это в снег. И, удивлен ный дикостью, он рассмеялся... Но поэт не рассмеялся на этом месте. Он услы шал другое. Кай-о! Кай-о! Кай-о! Йо! Я не нищий! Не холоп! Вы предо мною снимали соболиные шапки, А не я перед вами. Ваши молитвы легкими снежинками Стелились к моим ногам. Глаза ваши были полными озерами слез. Вы это уже позабыли?! Души ваши были темными пещерами, Полными страха и сомнения. Вы шли ко мне, И я успокаивал вас. И это Вы в своей тощей памяти Зарастили мусором? Не на луне, а на земле Стояло капище мое! Среди кедров онемевших, На четырех ногах, вросших в землю, Стояло капище мое. Стрелы с острым клювом птиц В хвое таились — Стояло капище мое. Лицом деревянным, глазами деревянными Я глядел на вас — Стояло капище мое. На четвереньках ко мне ползли вы — Стояло капище мое. Не только оленя, но и себя Принести могли вы в жертву мне — Стояло капище мое. Злые языки за зубы прятались — Стояло капище мое. 16
Вверх ногами не ходили — Стояло капище мое. Бранью тайгу не оглашали — Стояло капище мое. Даже звери не рычали — Стояло капище мое. Кай-о! Кай-о! Кай-о! Йо! Стояло капище мое. Капище срыли бульдозером. Расшумелась, раскаркалась тайга. Опять-таки много тут от шаманства. В другом месте Юван воспроизводит возгласы шамана: Кара-кий-я! Хос-хос! Кара-кий-я! Кара-кий-я! Разве далеко от этого до звукозаписи, которую собираемся выписать? «Пу-ху! Пу-ху! Пу-ху!» — Стонет где-то филин... «Карр! Карр! Карр!» — Каркают деревья, Черные от воронов, «Халэв-лах-лах, лах-лах, Лах-лах, лах-лах, лах-лах!» — Заливаются в смехе чайки. «Тырр, чирр, тырр, чирр»,— Трещат хвостами сороки. «Ха-ха, хи-хи, хо!» — Смеются птички-невелички. «Пу-ху! Пу-ху! Пу-ху! Карр! Карр! Карр! Тырр-Чирр-Тырр! Халэв-лах-лах! Ха-ха, хи-хи, хо! А между тем скудеет тайга, пустеют реки. И конечно, это никак не может пройти мимо потомка бесчисленных поколений охотников. И тут у Ювана находятся самые лучшие и самые крепкие строки. 17
Тут и «Дума глухаря» и «Плач осетра» и «Песня последнего лебедя», и — в «Языческой поэме» — Первая, Вторая, Третья, Четвертая, Пятая думы медвежьей головы. У нас привыкли говорить примерно так: «Отсталый некогда край сделался индустриальным». К этой формуле мы привыкли. Но ведь если в приуральскую тайгу врубились нефтяники и газопроводчики с современной тяжелой техникой, это что же, манси развивают свою индустрию? Да нет, просто это на месте их обитания действуют нефтяники и газопроводчики. Равно как если на берегу Байкала пустили огромный химический комбинат, это вовсе не означает, что буряты развивают свою крупную химическую промышленность. В конце концов не можем же мы сказать, что казахи осваивают космос, только потому, что именно на территории Казахстана находится известное место «Байконур»? А что же остается вогулу, манси, а в особенности мансийскому поэту? Я — мансин, я мансин, Я — птица глухарь. Мне сердце туманит Таежная гарь. В ушах моих — пепел, В глазах моих — дым. Куда же мне деться От этой беды? Плачет и соболь, но пока еще с вызовом. Много раз меня из лука Убивали наповал — Вопреки людской науке, Я, как в сказке, воскресал. Иль на нефть меня сменяют, 18
Соболиный сгубят гон? Но себе я цену?знаю На прилавках всех времен. Пусть за мной бегут пожары! Я укроюсь от огня. Только знайте: вздорожает Шубка модная моя. Осетру еще хуже, дело его безнадежное. Плач осетра Я — государь в подводном царстве, Я — рыбий царь. В глубины вод у крутояров Течет угар. Зачем, о небо, мутишь струи?! Беда, беда! И вымер этой ночью лунной Косяк солдат. И плавники уже, как весла Черны, черны. Нам яд чернильный, видно, послан От сатаны. О, где раздольнейшие плесы! О, говор волн! Давно не знали наши весны Подобных войн. Ловили все рыбешек слабых Тут подо льдом. Но так никто еще не грабил Хрустальный дом. О человек! Уйми пожары! Ты сжег царя! Я мирный царь в подводном царстве, Спаси меня! Но верха выразительности Юван достигает (так я считаю) в так называемой «Пятой думе мед19
вежьей головы». Оказывается, когда убьют охотники медведя, устраивают медвежье игрище. Голову убитого зверя кладут на почетное место и гуляют, пируют, пляшут вокруг нее. По обряду, то начинают ее хвалить и возвеличивать, то хулить. Ну, вроде того, что Его очи — пустые консервные банки с вонючей водой, что валяются на замшелой скале... Рот его — осклизлая темная яма, в которую сыплют дерьмо, льют помои и грязь,— все смердит в этой черной и мерзостной яме. А голова медвежья между тем на все смотрит и все слушает. К тому же, оказывается, еще и думает. Тут надо оговориться. В поэзии часто бывает так, что в особенные патетические моменты поэт, говоря от чьего-либо имени, вдруг как бы невольно начинает говорить так, как он мог бы сказать от себя или о себе. Он выходит на обобщение и это обобщение достигает взрывоопасной силы. Например, Андрей Вознесенский пишет стихи о Гоголе (используя легенду, что великого писателя похоронили в состоянии летаргического сна): Помоги мне подняться, господь, Чтоб упасть пред тобой на колени! Это говорит Гоголь, но это говорит и сам поэт, о себе. Это говорит о себе и каждый читающий эти стихи человек. На то она и поэзия. 20
Или тот же Андрей пишет об американской актрисе Мэрилин Монро, покончившей (по официальной версии) самоубийством. Пишет он, пишет и вдруг восклицает: Невыносимо, когда насильно, Но добровольно невыносимей. Невыносимо, когда бездарен, Когда талантлив — невыносимей. То же ощущение (что поэт говорит от себя, о себе и меня заставляет читать стихи как бы от самого себя) не покидало меня при чтении «Пятой думы медвежьей головы», в отличном, кстати сказать, переводе покойного В. Португалова. «...На столе большом сижу, На столе большом священном, С высоты стола гляжу На людей, на пол, на стены. Ночь — к рассвету. Я не сплю, Думу думаю свою. Обескровлен я, бессилен, Но глаза мои глядят: Люди, что меня убили, Супротив меня сидят. Брагу пьют, мясцо едят, Злые речи говорят. Я бы грыз их и царапал, Опьяневших от вина, Я б их сшиб когтистой лапой, Да... отрублена она. Я б в них выстрелил словами1, Как железною стрелой, Я б в них выстрелил словами, Как железною стрелой, Но язык они же сами Вырвали из рта долой. Не раздастся грозный рык — Съеден с водкой мой язык. 1Проговорился поэт, что говорит тут от себя. Какие у медведя слова? 21
Нету тела, нету лап: Я неловок, я ослаб. Голова болит от шума, От мелькания теней... Только думать, думать, думать Разрешают люди мне. В синей дымке, в полумгле На большом сижу столе. Я сижу молчу, как рыба, Никого я не корю, Людям в мыслях, «пумасипа!» Я сегодня говорю. Людям, что в последнем сне Не мешают думать мне. Сколько вам угодно, люди, Столько буду здесь сидеть. Петь мой рот беззвучно будет, Вместе с вами молча петь. Из бутылки пробку выбью, Золотую чарку выпью. Буду слушать здесь, в углу, Всю хулу и всю хвалу. За радушие «спасибо» Ныне людям говорю. «Пумасипа! Пумасипа!» — Я людей благодарю. ...В начале нашего с Юваном знакомства надо отметить два взаимных момента, которые помогли нам сразу сблизиться. В 1957 году я опубликовал в «Новом мире» «Владимирские проселки», а вскоре (правда, уж в другом журнале) — «Каплю росы». Возник разговор о «лирической прозе». Эта лирическая проза произвела в литературном процессе тех лет определенную детонацию. Ольга Федоровна Берггольц сама признавалась мне, что идея написать свое 22
«Путешествие за Невскую заставу» у нее возникла после прочтения «лирической прозы». (Потом была моя статья о ее «Путешествии», и называлась статья в «Литературной газете» «Дневные звезды», и тогда Ольга Федоровна переименовала свою повесть.) Смуул тоже говорил, что его «Ледовая книга» (идея написать ее) навеяна лирической прозой. Михаилу Николаевичу Алексееву труднее было бы от своей военной темы (роман «Солдаты») перейти к своему, любимому им, многострадальному селу Монастырскому. Сергей Крутилин написал «Липяги»... Ну, вот, была детонация. Молодой поэт манси Юван Шесталов сочинил тогда тоже лирическую прозу «Синий ветер Каслания». Осознавая, откуда получила импульс его душа, он заранее, до нашего личного знакомства, относился ко мне хорошо, а мне его лирическая проза оказалась близкой, хотя бы по манере письма. Выступая по телевидению, я упомянул «Синий ветер Каслания», как одно из интересных изданий современной литературы. Юван это услышал, увидел и до сих пор не забыл. Ему, тогда молодому, начинающему, было важно упоминание по телевизору не столько ради себя самого, сколько ради земляков в приуральской тайге. «Синий ветер Каслания», равно как и более поздняя повесть «Когда качало меня солнце», равно как и прозаические страницы, перемежающие его «Языческую поэму»,— это все о детстве, о родных местах, о народных мансийских обрядах, обычаях, песнях, о его, Ювана, родственниках, о матери с отцом, о земляках, о родной земле. Мать его была дочерью зажиточного человека и к тому же шамана, а отец Ювана был бедняком, организатором колхоза и его бессменным 23
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4